Страница 2 из 6
Добавлено: 15 июн 2009, 18:28
Stasia
Отзывы читателей:
Sheba писал(а):...отмечу хорошую грамотную речь, которую было легко и приятно читать, эмоции персонажей, переданные достоверно и живо, так, что сопереживать героям начинаешь невольно.
В рассказе нет динамичного сюжета. Кроме того, он подан, как записки путешественника, впрочем, так оно и есть.
И самое главное, в нем, что я увидела - это мимолетная грусть путешественника, который увидел среди новых впечатлений что-то знакомое, и захотел остаться.
Если рассуждать о самом главном в рассказе (о, чуйствах конечно!), то явно этого нет. Нет здесь двух людей, которые бы любили друг друга, только вольное или невольное перенесение любви. Но почему-то именно так трогательнее.
De'mona писал(а):Очень мне понравился. <...> Герои некартонные, а очень даже выпуклые, не скажу чтобы сильно многогранные, предпологаю, что на многогранность повлияла краткость, если б произведение было больше, то автор, я думаю, нашел бы способы показать героев и раскрыть их со всех сторон.
А.П.Г. писал(а):Если честно, то рассказ произвел ошеломляющее впечатление. Чем? Тем, что без затянутых вступлений, без слабоватых объяснений и реверансов сразу бросает читателя в мир происходящего. Как говорится - если кто-то что-то не понял, то это его проблемы, не автора. Очень красивая тактика
Потому здесь что качество повествования предполагает...
Хочется отметить великолепный язык. <...>
Красивый сюжет. Очень полно и емко прописанная история. Замечательно подобранный эпиграф, полное значение которого понимаешь (лично я вот) только к финалу.
Добавлено: 15 июн 2009, 22:14
Irena
Ну про себя я на предыдущей странице писала, повторяться незачем.
На неведомых дорожках
- Охти, бестолковая...
Домовой Филька был неправ – и сам это знал. Баба была странной, это верно, но вовсе не бестолковой: что ей объясняли – запоминала быстро. Только всё-то ей объяснять надо, ровно дитю малому. Ну а поворчать Филька любил: святое дело, можно сказать. Домовой – он есть кто? Он всему дому голова. Ну и знахарка Матрена, что в доме живет, тож, знамо дело. Да только люди пришли и ушли – а без домового дом не дом. Так кто главный?!
Теша себя такими мыслями (тоже святое дело, а как же!), Филька наблюдал из своего уголка за странной бабой, размышляя одновременно, откуда ж такая взялась. Появилась она в деревне недавно – и ничего толком о себе сказать не могла, ни откуда она, ни как здесь оказалась, - твердила только, что издалека. Вестимо, что издалека: говорит вроде и по-нашему, да как-то чуднО, не вдруг и поймешь. Поначалу думали – блаженная: плачет, говорит непонятно и не понимает ничего, что к чему. Ну, однако, старая Матрена, добрая душа, в обиду юродивую не дала, привела к себе в избу, успокоила; выслушала бабу (Филька подслушивал, но ничегошеньки не понял! А Матрена, умнющая старуха, вроде поняла), покачала головой и сказала, что до тех чужедальних краев без чародея не добраться, и обещала летом сводить бабу в стольный город Лукоморье к тамошнему чародею сильномудрому, который после солнцеворота просителей принимает. А пока к работе пристроила. Оказалось, и не блаженная вовсе баба, только отчего-то напуганная сильно была. Лешие пошутковали, что ли? Хотя здешний леший вроде солидный, спокойный... Да ведь работа у него такая: нельзя, чтоб народ забывал про лешего-то!
Да... А баба, как пообвыкла, оказалась старательная и вроде даже смышленая. Только, видать, уж очень она из далекого далека, ежели даже с печкой толком обращаться не умеет. Да шутка ли сказать: как домовому почет оказывать – и то Матрене объяснять пришлось! А она такими глазами смотрела, будто отродясь про домовых не слыхивала. Ну, скажем, не из деревенских она – сразу видать. Али боярыня, что никогда белы рученьки не утруждала? Нет, не похожа на боярыню, не похожа... Но не деревенская. Может, в городе печки не такие? Да и, к слову, топить-то научилась быстро, а вот с горшками и ухватом не ладилось. Матрена уж ее и не неволила, сама стряпала. Ну ладно. Но не может же быть, чтоб и домовых там в городе не было! Как же без домовых-то?
Да и потом: где это видано, чтоб баба – и в штанах? Еще и штаны-то такие, никто таких не видывал... И остальная одежа не лучше. А сама на сарафан и лапти, ровно как на диковину, смотрела...
Странная баба между тем разбирала Матренины травки-корешки, раскладывала по мешочкам и коробочкам. Вот это у нее получалось лучше всего: перебрать, почистить, разложить... Тоже подспорье Матрене, та уж совсем глазами слаба. Опять же, истолочь-нарезать, ежели на зелье надо. А надо знахарке много... Значит, польза от бабы все же, не зря хлеб ест. Огород прополоть тоже могла – нет, не боярыня, не стала б боярыня корячиться. А вот со скотиной не складывалось у нее: корму задать еще туда-сюда, а корову подоить – никак. И буренка ее боится, и она буренки тож. Ну, корова-то – понятно, чужой человек. Но чтоб баба коровы боялась?! Городская, вестимо, городские – они... Охохонюшки, бестолковая...
Баба вздрогнула и вскочила, пялясь прямо в Филькин угол. Мешочек со зверобой-травой упал на пол, трава рассыпалась. Видать, Филька, задумавшись, нечаянно сказал последние слова вслух.
- Кто здесь? – спросила баба. – Это что за явление?
Филька обиделся. Так обиделся, что даже не стал прятаться, хотя спокон веку известно, что домового может видеть только хозяин дома да домочадцы, а показываться кому попало негоже. Но Фильке было не до того: еще никто и никогда не обзывал его, почтенного домового, – «явлением»!
- Сама ты явления, чудо бестолковое! – заявил он, вылез из угла и приосанился, встопорщив бороду. – А я есть честный домовой Филимон... Игнатьевич, поняла?
«Игнатьевича» Филька придумал только что, для пущего гонору: какие у домовых отчества? Сколько Филька себя помнил, всегда носил он бороду и сидел в какой-нибудь избе домовым. Как и откуда он появился на свет, Филька не знал и никогда не задумывался; но домовят не бывает, это всякий знает.
Как бы то ни было, Фильке звучание собственного отчества понравилось – а баба явно не знала (ох, и темные они в чужедальних краях!), что домовым отчества не положены. Она смутилась и даже покраснела.
- Простите, Филимон Игнатьевич! Простите, я не хотела Вас обидеть, просто как-то так... неожиданно... Вы раньше не показывались... Я не знала, что Вы здесь...
- А где ж мне еще быть? – ворчливо возразил Филька, несколько, правда, оттаяв от бабиного уважительного обращения. – Домовой из дому ни ногой. Ты что ж – домовых никогда не видела, али как?
Баба смутилась еще больше и опустила глаза.
- Если честно – нет. Слышать-то слышала, особенно здесь у вас, а вот видеть...
- Что ж вы там, у себя, со своим домовым не в ладах, что ли, что он вам на глаза не показывается? – хмыкнул Филька.
Баба вздохнула:
- Да как Вам сказать... Я так понимаю, что в нашем... там, где я жила... по-моему, у нас нет домовых.
- То есть как это – нет?! – Филька аж подскочил от возмущения. Его желтые глазки под косматыми бровями сердито засверкали. – Как – нет?! Не бывает такого, чтоб домовых не было! Не бы-ва-ет!
- Здесь, может, и не бывает, - задумчиво ответила баба. – А у нас... во всяком случае, их никто никогда не видел. Хотя бы в последние лет сто. У нас считается, что домовые - это сказки.
- Сказки?! Сказки?!! – Филька чуть не потерял дар речи. – Может, и лешие – сказки? И кикиморы с водяными? Может, еще и Васька-упырь – сказка?! Ты вот это ему скажи, бестолковая! Посмотрю я на тебя...
- Филимон Игнатьевич, ну пожалуйста, не обижайтесь! Здесь всё иначе, я понимаю. А у нас – я так думаю, у нас их действительно нет. Может, ушли почему-то. Вот хоть к вам...
- Ушли? – Филька призадумался, почесал макушку. – Это может быть. Да, может. Не сладили с людишками-то, обиделись. Мы, домовые, народ гордый.
- Ну, разумеется, - поддакнула баба. – Это Фильке понравилось, и он подобрел окончательно. Зовет уважительно, опять же. Раньше никто Фильку на «Вы» не называл, даже Матрена. По натуре Филька был не вредный, как иные домовые бывают; да и бабу в душе жалел: нелегко одной в чужих краях-то. Бывало, сидит-сидит за работой – да и глаза тайком утирает. А то подсядет к Матрене и начнет выпытывать, правда ли, что лукоморский чародей помочь может, и где еще колдуны какие есть, и как к ним добраться... Охо-хо...
- Ладно, - проворчал Филька, - прощаю тебя, так и быть. Пришлая ты, учить тебя и учить... молоко ввечеру-то не забудь!
- Ну как можно! – улыбнулась баба.
Филька хмыкнул.
- И как же вы живете-то там, без домовых-то?
Баба подумала и вздохнула:
- Сложно...
- Во-во, - подхватил Филька дорогую сердцу тему, - а я о чем? Ну как это можно – без домовых-то, без леших, без всех нас? Кто за порядком следит? В избе, в лесу, на болоте? А? Чтоб лес не сох, речка не мелела, чтоб ягода уродилась и рыба водилась, чтоб печка не дымила, чтоб ни тараканов, ни пожару (ежели хозяин, конечно, домового уважает)... Сами, что ль? Небось, и не справляетесь?
- Небось, - опять вздохнула баба. И добавила непонятно: - Вот, оказывается, откуда проблемы с экологией...
- Вот то-то! – победно заключил Филька, не став переспрашивать иноземное слово. – Глупые у вас там людишки были, неразумные, что с нашим братом не поладили. Понятно тебе, бестолко... – Филька помолчал, опять почесал в затылке и заключил: - Да нет, ты баба ничего, непонятливая только. Как дитё.
Баба, кажется, обиделась. Она встала и начала собирать рассыпанный зверобой, старательно пряча от Фильки глаза. Ну вот, опять сейчас заплачет, поди... Филька засопел сконфуженно.
- Зря Вы это, Филимон Игнатьевич, - сказала она наконец. Ну точно, обиделась! – Что Вы всё: «бестолковая, непонятливая...» Если я чего не знаю – так не от бестолковости, как Вы выразились, а потому, что мы жили по-другому. Вы бы лучше объяснили, поделились опытом, чем ругаться. Бабушка Матрена занята, ей некогда со мной возиться...
Мысль показалась Фильке заманчивой. Но приличия ради он счел нужным поторговаться:
- Научить-то можно... Какие заговоры от чего бывают, чего когда делать надоть, а когда нельзя... как лешего задобрить, русалок успокоить, кикимор обмануть... ведьмин наговор отвести, опять же... хотя у нас ведьм давненько не было... Я много чего знаю, много... И с овинником можно договориться, он корову уговорит, чтоб корова от тебя не шарахалась... Только что мне за это будет-то? Чем за науку заплатишь?
Баба несколько растерялась:
- Чем же я заплачу? У меня и нет ничего...
Но у Фильки было свое на уме.
- А сказки сказывать умеешь? – хитро прищурился он. – Небось сказки-то в чужедальних краях чуднЫе, здесь таких никто не сказывает, а?
- Сказки? – баба удивилась и обрадовалась. – Конечно, знаю! Сказку с удовольствием расскажу. Вот только с травками надо закончить и в избе прибрать...
- Да ты расскажи! – загорелся Филька. – А прибрать – нешто ж я не домовой? Могу мусор завести – а могу и извести, запросто! Ты только вот что: хочу я сказку, чтоб колдуны в ней были разные, злые и добрые, - люблю про колдунов; а только чтоб не про богатыря энтого, огромного-пузатого – ну их, пустоголовых, - а чтоб вроде меня был: маленький да умный. Есть в чужедальних краях такая сказка?
- С колдунами? – протянула баба. - Маленький? Да еще и... – она взглянула на Фильку и улыбнулась: - Еще и мохноногий? А есть!
- Ну так давай! Давай-давай, рассказывай, а избу мы сейчас мигом... – и Филька несколько раз дунул в разные стороны.
Баба оглянулась – и удивленно покачала головой:
- Надо же... здорово!.. Спасибо за помощь, Филимон Игнатьевич! Ну а учить меня – как? Будете?
- Буду-буду, - закивал Филька, - мое слово верное. Вот расскажешь – а потом я тебе расскажу... для начала, как с печкой получше управляться, чтоб и разгоралась сразу, и не дымила... Только сперва ты сказку-то давай.
- Ну что ж, - баба еще раз оглядела чисто убранную избу. – Слушайте, Филимон Игнатьевич: «В некотором царстве, в некотором государстве... В земле была нора, и в этой норе жил-был хоббит...»
Добавлено: 07 июл 2009, 00:12
Stasia
Отзывы читателей:
mainaS писал(а):Очень легко, очень быстро читается. Хорошо передан язык, образы.
Опять-таки удачная композиция, развитие сюжета...
Картинка избы просто стоит перед глазами, и журчит речь домового...
Roksana писал(а): мне понравилось именно то что это классический, хороший, законченный рассказ
Stasia писал(а):Очень хорошая стилизация языка под народно-сказочный: слова и выражения (все эти "охти", "пущего", "чужедальних"), синтаксис - разговорно-просторечное построение фраз. Очень хорошие образы - встают как живые: и Филька-домовой, и "баба-попаданка", и даже знахарка-Матрена, хоть она и действующее лицо-то... Все за счет речи - Филька говорит, как и положено домовому, женщина же - явно образованна и интеллигентна...
Sheba писал(а):У этого рассказа есть основной и самый главный плюс - этот рассказ чрезвычайно мил. Добрые <...> персонажи, незатейливая "попаданская" история, осторумная концовка, гарантированно, как мне кажется, вызывающая улыбку, все это оставляет после себя позитивное настроении.
Добавлено: 07 июл 2009, 17:22
Великий Мао
Геннадий. 30 лет. Из Донецка.
Бывший шахтёр. Теперь не шахтёр.
Фотографией так и не обзавёлся.
![Грусть/Печаль :(](./images/smilies/icon_sad.gif)
Добавлено: 07 июл 2009, 17:22
Великий Мао
Первая победа
- Пригнись!
- Чо?
- Пригнись, дурень!!
Хенрик поспешно вжался в дорожную пыль и натянул на голову маскировочную сеть. Тотчас сверху зашумело, дохнуло теплом, обдало сухим ветром. Хоть бы не заметили. Хенрик поймал себя на мысли, что если бы знал хоть одну молитву до конца, то непременно начал бы сейчас молиться. А так оставалось лишь повторять: «Хоть бы не заметили». Шум стал удаляться, и Хенрик с облегчением перевёл дух. Ушли. Не заметили. И тут же услышал рядом злой шёпот:
- Ты чо, дурачина, к бабе на свиданку шагаешь? Кому было сказано следить за горизонтом?!
Хенрик осторожно высунулся из-под сети - и нос к носу столкнулся с весьма сердитой физиономией Охрима.
- Прости, дядька Охрим. Не заметил.
- Не заметил, – Охрим раздражённо фыркнул в пышные усы. – Такими не заметившими все концлагеря на Аляске заполнены. А прощения они ужо потом у ушастых выродков просют. Тока те не очень-то прощать умеют. Ладно, пошли. Чо разлегся?
Хенрик встал и аккуратно закрепил маскировочную сеть на плечах. Спорить с Охримом не стоило. Да и глупо было спорить. Прав Охрим. Проворонил Хенрик «небесного ловца», как пить дать проворонил. А Охрим человек опытный. Он в рейды, считай, всю жизнь ходит. Говорят даже, до самого Города доходил, а это, что ни говори, достижение. Некоторые и на второй раз не возвращаются. Поэтому и не возражал Хенрик. Молча поправил плащ, перехватил автомат поудобнее и потопал за Охримом, стараясь не зацепиться за торчащую из окружающих развалин арматуру.
- Теперя минут тридцать тут не пролетит. Теперя ты, главное, на сканер смотри, шоб нам спутник не проворонить. Спутник - это тебе не «небесный ловец». Тут шутковать не надо.
- Ты этой дорогой раньше ходил, дядька Охрим?
- Пару разков ходил. А шо?
- Где на день остановимся?
- Есть тама один подвальчик. Магазин раньше был. Вроде бы. Там место хорошее. Тока ты ноги-то быстрее переставляй, но про осторожность не забывай. Ушастые тут «кляксы» разбрасывали. Так шо гляди, куда ступаешь.
Хенрик поспешно поправил прибор ночного видения. Только «клякс» им не хватало. Видал он раз, как в лагерь принесли одного, который на «кляксу» наступил. Ногу до бедра сожгло. За пару секунд. А пока тащили, и выше пошло, нейтрализовывать биологический растворитель, которым «клякса» начинена, никто ведь так и не научился. Они многому так и не научились. Люди. Цари природы. Смех один. Хенрик читал «Дневники последних дней». Как всё обернулось, когда пришли настоящие цари природы. Читал внимательно. Мало кто их вообще читать брался. Не потому, что трудно, - потому что не хотели. Махнули давно рукой. Смирились. Какая уж тут история, если не знаешь, выживешь ли ты завтра. В «дневниках» хорошо описано, как «царей природы» ставили на место. Ставили деловито и прагматично. Писал-то, сразу ясно, очевидец. Даже «Первое Пришествие» описал. Как только выжить смог и передать свои записи. Загадка.
В народе их называли просто ушастыми, но выжившие в первой мясорубке говорили красиво. Эльфы. Даже с восхищением. Ими поначалу многие восхищались. Высокие, стройные, лица какие-то утонченные, уши опять же необычные. Гении биотехнологий. Было чем восхищаться. Откуда явились, никто так и не понял. То ли из космоса, то ли из другого мира. Да и неважно это стало вскоре. Неважно, потому что самих восхищавшихся вскорости погнали на уничтожение. Они ведь, эльфы эти, не только красивыми оказались. Они ещё очень даже прагматичные. Они всем всё вежливо объяснили. И что вид ваш человеческий засрал природу до неимоверности. И что вид ваш человеческий жить в согласии с природой никак не способен, и скоро и сам погибнет, и после себя только горы мусора оставит. А потому проследуйте все дружненько в лагеря и сгиньте там, чтобы и следа от вас, дураков, не осталось.
И началось. Не сразу, конечно: поначалу люди сопротивлялись. Силу показывали, оружием бряцали. До того добряцались, что несколько своих же городов сожгли. Господа генералы не рассчитали или господа политики не углядели - неизвестно. Но потом эльфы за дело всерьёз взялись, и не стало ни господ генералов, ни господ политиков. И все узнали, что такое настоящая СИЛА.
С тех пор, говорят, уже лет пятьдесят прошло - календарей-то в убежищах никто не вёл, - но все эти годы люди только тем и заняты были, что прятались. А их ловили и уничтожали. Словно тараканов. Были, правда, и такие, кто рассуждал о «необходимости взаимопонимания». Хенрик даже знал одного. Всё бегал с какой-то старой потрепанной книжкой да рассказывал про какого-то старинного писателя, который этих эльфов вроде как описал. И были они у него там светлы и благородны. А значит, нужно попытаться наладить с ними контакт, объяснить, убедить.
Полковник тогда этого дурня с собой взял, в одно из убежищ, которое перед этим ушастые посетили. Назад «миротворца» привели зелёного, заблёванного и в соплях. Неделю после этого Полковник, как конь, ржал, вспоминая, что вытворял этот придурок, когда ему последствия той бойни хорошенько и во всех неаппетитных деталях продемонстрировали. Очень даже забавно получилось.
К подвалу подошли, когда горизонт уже начинал сереть. Хенрик никогда бы не нашёл в этой мешанине из перекрученного железа и закопченного бетона нужный лаз, но Охрим уверенно отвернул покорёженный температурой лист жести и приказал:
- Полезай.
Сбросив с плеч рюкзак, Хенрик полез в темноту, толкая рюкзак перед собой и придерживая ПНВ. Лаз вывел в небольшое помещение с бетонными стенами. По углам свалена какая-то рухлядь, а в одной из стен имелась закрытая железная дверь, весьма ржавого вида.
- У них тут подсобка была, – произнёс вылезший следом Охрим.
- А ты откуда знаешь?
- Дык, у меня в этом магазине батя грузчиком работал. Ну, ещё до Пришествия. Он меня сюда иногда приводил, правда, я тогда ещё совсем мальцом был.
- Дядька Охрим, а ты что-нибудь из того, что было до Пришествия, помнишь?
- Мало. Помню батю. Мамку тоже помню. Но плохо. Помню, жили мы в квартире. Я ещё любил из окна смотреть, как мимо трамваи проезжают. Где - не помню. А ещё помню, как все бежали, когда ушастые бомбить начали. Воняло тогда жутко. Ну из-за этих их кислотных бомб. Кричали сильно. Почти все кричали.
Охрим замолчал. Хенрик решил сменить тему и спросил:
- А за дверью что?
- Склад. Но туда не пойдём. Там «ночники» теперь бродят. Я по первости было сунулся, так еле ноги унёс. Ладно, хватит болтать. На улице уже рассвело совсем. Скоро ушастые патрули выпустят, так что сидим тихо. Ты спи. Я первым покараулю, потом тебя разбужу и сам отдохну.
Хенрик отключил ПНВ и вытянулся на бетонном полу, положив под голову рюкзак. Действительно, кроме как спать, делать было нечего: бродить по улице днём - верное самоубийство.
Охрим, как и обещал, разбудил его, когда уже минул полдень. Хенрик сел у стены и, направив автомат на лаз, задумался. Охрим тихо посапывал, а в голове Хенрика всё крутилась мысль, которая всегда не давала ему покоя. Зачем? Ну почему всё так? Неужели нельзя было по-другому? Ведь как-то же можно. Когда Хенрик сказал это Полковнику, тот лишь пожал плечами. Полковник - человек рациональный. Он всякой дурью голову себе не забивает. Он перед выходом им так и сказал:
«Это нужно сделать. Нужно, потому что нужно. И сделать это должны вы, потому что больше некому».
И они пошли делать. Убивать ушастых.
***
Когда Хенрик и Охрим покинули подвал, на небе уже вовсю светила Луна.
- Эх, тудыт его так!!! – в сердцах произнёс Охрим – Ни тучки. Хреново.
- До места ещё далеко?
- Та не, тут километра три, не больше. Эти охламоны уже небось там. Ну, потопали.
Шли они и правда недолго. Пришлось, конечно, несколько раз лежать, пережидая, пока неподалёку пролетит похожая на огромного жука раскоряченная туша «небесного охотника», но вскоре добрались до развалин, перегораживающих дорогу.
- Шагаешь за мной. След в след, – прошептал Охрим. – Тут всякая гадость попасться может, так что не зевай.
Он осторожно двинулся по узенькому проходу между покорёженными и разбитыми бетонными плитами. Хенрик шёл следом, стараясь не споткнуться и не шуметь, но получалось не очень, поэтому, когда они прошли развалины насквозь, он весь взмок от напряжения. Они оказались, судя по всему, во дворе одного из многоэтажных домов.
- Арку видишь? – спросил Охрим.
Хенрик кивнул. Метрах в двухстах виднелась сохранившаяся арка, бывшая, видимо, выходом из двора.
- Двинули. И быстро, двор открытый. Как там спутник?
- Через семь минут.
- Хорошо. Пошёл.
Хенрик побежал, стараясь не зацепиться за валяющиеся вокруг куски бетона или торчащую арматуру. Следом топал Охрим. Вбежав в темноту арки, замерли, прислушиваясь.
- Ждём прохода спутника, – прошептал Охрим.
Пока сидели, Хенрик успел осмотреться. Арка выходила на широкую улицу, удивительно сохранившуюся и почти не изрытую воронками. Кажется, раньше эта улица называлась «Проспект космонавтов» - это если верить старым картам, которые Хенрик долго изучал перед выходом, - но точно сказать было нельзя. На другой стороне улицы, как раз прямо напротив арки, стоял высотный дом, не разрушенный, но оплывший, словно свечка, из-за попадания «саламандры». Очень похоже, что это действительно нужное место.
После прохода спутника Охрим достал маленький фонарик и пару раз коротко мигнул в сторону дома. Через несколько секунд на противоположной стороне улицы тоже мигнуло.
- Пошли. Ты смотришь налево, я направо. Бегом.
Перебежав улицу, они затаились у покорёженного остова то ли грузовика, то ли автобуса, теперь уже и не разобрать. Темнота справа зашевелилась, и оттуда вылезли две фигуры в таких же, как и на Хенрике с Охримом, мешковатых комбинезонах, и так же обмотанные маскировочной сетью.
- Охрим, ты? – пробормотала одна фигура.
- Я.
Парочка подползла.
- Здоров, Хельмут.
- Привет, – Хельмутом оказался долговязый, мощно сложенный тип.
- Это Штефан, – кивнул он на своего напарника.
- Вас же вроде должно трое быть?
- Было трое. По дороге наткнулись на «колючку», и стало двое.
«Колючкой» называли боевое растение ушастых, очередной выкидыш их биотехнологий, за пару минут превращавшее человеческое тело в фарш.
- Но груз-то не потеряли? – не унимался Охрим.
- Всё на месте, – подал голос молчавший до того Штефан, указав на виднеющиеся неподалёку три рюкзака, прислонённых к стене.
- Ну тогда пошли. Хенрик, ты свой мешок тут бросай. Возьмешь один из этих.
Жалко, конечно. В рюкзаке-то много нужного; но спорить Хенрик не стал. Молча взвалил увесистый тюк на плечи и двинулся за остальными. Обойдя дом, Охрим с Хельмутом принялись расчищать от слежавшегося пепла тротуар. Вскоре под слоем пепла и грязи обнаружился широкий ржавый люк, открывать который пришлось всем вместе. Из открывшейся дыры дохнуло сыростью.
- Его что, с тех пор не разу и не открывали? – пробурчал Охрим.
- Если бы открывали, нас бы здесь сейчас не было, – Хельмут указал на уходящие в круглый колодец скобы – Давайте. Быстро.
Хенрик спускался предпоследним, и вскоре его ноги по щиколотку погрузились в холодную воду. Он отошел, освобождая проход спускавшемуся следом Хельмуту, и огляделся. Лучше бы не оглядывался. Хенрик стоял в широком тоннеле, заваленном костями. Скелеты кучами громоздились вокруг, и, как заметил Хенрик, очень многие из них были довольно маленькими. Видимо, детскими. Тут же были разбросаны какие-то вещи, сгнившее тряпьё, ещё что-то совсем уж неузнаваемое.
- Ну чего застыл? – от голоса Охрима Хенрик вздрогнул.
- Это откуда столько?
- Прятались они здесь. Гражданские. В основном бабы да детишки. Вроде как даже все школы в эти тоннели эвакуировали. Говорили, тыщ сто человек. А может, и больше. А когда ушастые город под контроль взяли, они, чтобы не морочиться с кучей народу, вентиляцию наверху заткнули - и газ пустили. Так все тут и остались. Сеструха моя старшая тоже где-то тут должна лежать. Ладно, пошли.
Шагать пришлось, буквально раздвигая костяки, которые, казалось, были тут повсюду. Хенрик потом долго не мог выкинуть из головы детскую коляску с лежащей в ней парой крохотных скелетов. Он поначалу старался не смотреть по сторонам, но Хельмут тут же предупредил:
- Всем осторожно. В таких местах часто встречаются «слёзы», так что за потолком следить особенно внимательно.
И пришлось смотреть.
***
Выход из тоннеля вывел их прямо на плотину. И прямо в день. Хенрик зажмурился и поспешно стянул ПНВ. Отвык он от солнечного света. Слева раскинулось огромное серебристое озеро, которое и образовывала плотина, а справа… Справа лежал город.
Охрим приказал Хенрику и Штефану устанавливать мины здесь, а сам с Хельмутом, взяв два рюкзака, отправился на другой конец плотины.
- Её что, совсем не охраняют? – спросил Хенрик, подходя к краю.
- А зачем? – сняв маску, Штефан оказался уже довольно пожилым человеком с какимто измождённым лицом и совершенно седыми волосами – Сюда ещё никто не доходил. Да и сведения о тоннеле к нам попали буквально чудом, а обычным путём суда не дойти.
- Это они строили?
- Нет, плотина наша. Ушастые только электростанцию отсюда убрали да ремонт сделали.
Хенрик взглянул на долину под плотиной. Открывшийся вид был настолько необычен, так резал глаз, что Хенрик даже забыл про осторожность. Просто стоял, вылупившись на раскинувшийся в низине город. Город эльфов. Первое, что бросалось в глаза, - это огромнейшее количество зелени. Казалось, город был выстроен прямо в лесу, вписанный в лесную чащу легко и изящно. Хенрик приложил к глазам бинокль - и едва не ахнул. Вблизи город выглядел ещё поразительней. Разглядеть можно было только окраины, но и этого хватало.
Каждый дом, каждое строение имели странные, неповторимые формы и цвета. Казалось, дома собраны из разноцветных деталей детского конструктора. Разнообразные, непохожие, но до боли гармоничные. И всё было увязано в некий странный, но неповторимый ансамбль. Каждое деревце, каждая стена дополняли друг друга. Даже дорожки между домами не мешали расти траве так, как ей хочется, а были расположены на небольшой высоте и выполнены из похожего на стекло материала. И никаких заводских труб, дымящих в окна близлежащих кварталов. И никакого смога, одеялом накрывшего город. Никакого гула машин, рёва сирен, и других «прелестей современного города». Сказочное королевство.
- Любуешься? – голос Штефана вывел Хенрика из задумчивости. – Нравится?
- Пряничный город.
- Да уж. Тут у них красиво. В заполярных концлагерях, правда, не так красиво, но отсюда ведь этого не видать, правда?
- Ты был…
- Был.
Штефан не стал развивать тему и отошёл к рюкзакам. Между тем из одного из крайних домов выбежало несколько фигурок. Хенрик навёл на них бинокль. Он никогда раньше не видел детей ушастых, но сразу понял, что смотрит именно на детей. Таких же оживлённых, непоседливых и не желающих и секунду постоять спокойно, как и человеческие дети.
- И дети у них есть, – негромко произнёс он, опуская бинокль. – И строят они красиво. И природу любят. Но почему же… Зачем же так? С нами так зачем?
- Если ты не в курсе, – Штефан стоял на коленях и осторожно доставал из рюкзака сёйсмическую мину. – Прежде чем начать озеленение территории и превращение её в такой вот райский сад, ушастые удобряют почву. Не знаю, из чего там состоит это удобрение, но точно знаю, что главный компонент в нём - это мы с тобой.
- Я что-то слышал…
- А я видел, – со злостью оборвал его Штефан. – Заводы на Аляске и Новой Земле как раз и занимаются переработкой человечества в удобрения для таких вот райских кущ. Или для чего, по-твоему, ушастые разрешили человеческие резервации на орбите? Питомник для будущего материала. У меня две дочери… было. Сейчас вот где-то удобряют какой-то из пряничных городов.
- Но почему?
- А если бы нам нужно было перерабатывать тараканов для своих нужд, мы бы сильно думали о том, как относятся к этому сами тараканы?
- Но мы не тараканы.
- А они нас разумными не считают. Видимо, после того, как увидели, во что мы сознательно превратили свой мир. Ладно. Хватит. Помогай расставлять….
Закончить он не успел. Внезапно изменившись в лице, Штефан резко рванул лямки рюкзака и вдруг, вздрогнув всем телом, стал заваливаться на бок. На правой стороне груди у него появилась странная широкая рана, похожая на разрез, из которой струйкой ударила кровь. Уже поворачиваясь и падая, Хенрик увидел вдалеке распластавшегося на бетоне Хельмута и бегущего в их сторону Охрима. В следующий миг над дамбой хлестнула изумрудно-зелёная плеть, и Охрим, сделав ещё пару шагов, упал. Голова его прокатилась немного дальше.
Лёжа за телом Штефана, Хенрик хорошо видел высокие фигуры, выскакивающие на дамбу и бегущие в его сторону. Чувствуя, что не успевает, он черпнул ладонью по натёкшей луже крови, мазнул пятернёй по шее и, опустив голову на бетон, прямо в кровавую лужу, расслабился. Теперь главное, чтобы не остановились. Чтобы не проверили. Шаги простучали мимо. Хенрик слегка повернул голову. И прямо перед глазами увидел странной формы обувь. Кто-то всё-таки остановился.
Хотя ладно. Хочешь так? Давай. Какая-то бесшабашная злость вытесняла страх, сжимавший внутренности. Ведь наклонится. Должен наклониться. Проверить. Если не наклонится, то плохо. Вскочить Хенрик не успеет. И эльф наклонился. У Хенрика был хороший нож. Даже Полковник говорил, что это отличный нож. И ударил он этим ножом - ну просто хорошо. Классически ударил. Прямо в живот. Эльф содрогнулся и навалился на Хенрика. Больно? Знаю, что больно. А ты думал, нам не больно? Всем больно, когда ножом-то.
Только оттолкнув от себя дергающееся в конвульсиях тело, Хенрик понял, что это девчонка. Даже искажённое болью, её лицо было просто нереально красиво. По сути, идеальное лицо. Глядя в глубокие, нечеловеческие глаза, в которых затухала жизнь, Хенрик медленно провёл окровавленными пальцами по серебристым волосам молодой эльфийки. Потом встал.
Одно он знал точно: ушастые, которые убежали вперёд, сейчас обнаружат тоннель, а значит, второго шанса не будет. И победы не будет. А им нужна победа. Первая победа. Или сопротивление умрёт. Не могут люди без побед. Без побед люди теряют веру.
Он посмотрел на пряничный город внизу. И, подойдя к уже распакованной Штефаном сейсмической мине, откинув небольшую панель на корпусе, стал набирать код. Хенрик не замечал, что по щекам текут слёзы, не замечал, что руки дрожат. В голове было только одно:
«Зачем? Зачем так? Вы же не оставляете мне другого выхода. Зачем же вы, сволочи, заставляете меня это делать? Не хочу я так. Не хочу!!!»
Когда мина тонко пискнула, Хенрик обессилено сел у тела эльфики. Больше бояться не нужно. Бессмысленно. Десять секунд - и все мины сработают одновременно. Это был последний шанс. Шанс для смертников. Суммарная сила будет такова, что не нужно даже устанавливать мины в слабых местах конструкции. Но убежать уже нельзя.
Неожиданно он понял, что держит руку эльфийки в своих ладонях и что-то ей успокаивающе говорит. И с удивлением осознал, что ушастая-то ещё жива и даже прислушивается. Хенрик улыбнулся ей и произнёс:
- Всё. Теперь не нужно бояться. Теперь всё хорошо.
Он заметил, как со стороны тоннеля выбегают те же высокие фигуры, но знал точно: они не успеют. А потом огромная плотина словно вся разом вздохнула, и свет для Хенрика померк. И он уже не видел, как плотину раскололи сразу несколько огромных трещин, как гигантский поток воды и земли сметает игрушечные домики в долине. Он этого уже не видел….
Добавлено: 12 июл 2009, 12:11
Stasia
Отзывы читателей:
Шалдорн Кардихат писал(а):Оригинально. Очень. Это писал человек с нестандартным вИдением. Хорошая антиутопия. Несколько интересных технический решений (кляксы, колючки), и.. заставляет задуматься о вечном…. Сильная вещь.
StranNik писал(а):Хороший язык-стиль.Легко входишь в этот изменившийся мир,успеваешь начать сочувствовать ГГ,хотя объем рассказа небольшой. Хочется узнать,что происходило с этим миром далее...Хорошооо!
Zolotinka писал(а):Первая победа - Ух! Какой сильный рассказ! Хоть я и не люблю читать про войны, убийства и т.д. и т.п., но этот рассказ я прочитала не отрываясь. Очень непривычное видение будущего, печально, но захватывающе!
Imp писал(а):Жестко. И обидно за нас -идиотов.
Понравилось.
Sirius писал(а):Язык хороший, написано сильно! Эпизод с костями в тоннеле читала через силу – слишком ярко описано, до мурашек по коже. Чуть не бросила читать.
Roksana писал(а):Качественная боевая фентази.<...> динамично, захватывающе, грамотно написано, не перегружено лишними элементами и «кровавым мочиловом» (чем часто грешит этот жанр). Очень приличный уровень.
Camil писал(а):Очень хорошо написано, и уже этого достаточно. Просто огромная благодарность автору за участие.
А.Белый писал(а):Интересно. Есть над чем призадуматься. Проблема отношения людей к природе и разрушение мнимых амбиций.
Добавлено: 12 июл 2009, 20:27
Каса
Медведь.
- В некотором царстве, в некотором государстве, а может, в королевстве, а может, в княжестве захудалом…, - голос наплывал, как туман, забирался в самые уголки сознания и, казалось, шептал: «Все хорошо… все в порядке…», - было у отца два сына, Федька да Никитка, да еще дочери, мал-мала меньше, были, а у матушки один сын был, Никитка, а Федькина матушка померла уж давно…
Парнишке было хорошо. Тепло, темно, уютно. То ли он спал, то ли не спал… непонятно. Сознание плавало как спящая рыбка в пруду. Можно было опять свалиться в беспамятство, но голос продолжал бубнить:
- Федька, старшой, был косая сажень в плечах, на охоту хаживал, уток-зайцев постреливал, а зимой и волчару мог приволочь – батька с маткой добытчиком его звали. Никитка, меньшой, как был малым еще, даже боялся Федьки. Тот, бывало, ввалится в избу с охоты – сам как чудище лесное, а Никитка – шасть на печь! И сидит там, поглядывает со страхом на Федькино ружье. Батька смеялся: «Никитке сарафан сошьем, да за прялку с девчонками посадим!» Но как подрос Никитка, перестали над ним посмеиваться: уж больно умен малец удался. Старшой-то напрочь отказался к дьяку ходить, грамоте учиться, а Никитка – наоборот: не выгнать его от дьяка! Грамоту скорехонько всю изучил, и считать научился не хуже купцов на ярмарке, и писать мог, что твой писарь в приказной избе. Так и повелось: Никитка - с книжкой, Федька - охотничает…. И все бы хорошо – да не хорошо. Стал Федька в лесу пропадать слишком долго, а дичи приносить все меньше и меньше, а часто и совсем ни с чем приходить. А ближе к лету так и вовсе не вылезал из лесу и, бывало, даже ружье с собой не брал.
« А я тогда все удивлялся – думал сквозь дремоту парень, - чего он там забыл? Чего попусту по лесу болтаться? Мамка на него лишь рукой, бывало, махнет – «Шалопут!», а батька ходил чернее тучи – знать, догадывался, где Федька пропадает. А потом уже и я стал догадываться. Федька если и приходил домой, то с рассветом, заваливался на сеновале и уже через минуту храпел как убитый. Я пытался его расспрашивать, да он все смеялся, ничего мне не говорил, только, если допеку его сильно, мог волосья мне на голове разлохматить да мальком обозвать. Ну да, он, конечно, старшой, да только и я не дурак! Как-то утром, когда Федька заполз на сеновал и стал урчать как молодой медведь, зарываясь в сено и тут же засыпая, я возьми и спроси его напрямик: «Ты где был? Небось, у Анфиски?»
- Чего? У Анфиски? С чего ты взял? – Он поднял взлохмаченную голову, тараща на меня слипающиеся глаза.
-Так она ж по тебе давно сохнет…
- Да пусть хоть совсем высохнет! – Федька засмеялся, повернулся, развалился на сене. – Придумает тоже, Анфиска… Да пропади она пропадом, твоя Анфиска.
А сам лежит, глядит куда-то вверх, руки за голову закинул, по лицу улыбка расползается, показалось даже – вот сейчас возьмет и взлетит над сеном, «воспарит аки ангел божий…»
Я не удержался – фыркнул, представив Федьку ангелом, а тот подкатился ко мне, глаза хитрющие так и играют.
- А ты чё, сам на нее глаз положил? Так давай, малек… действуй! Хош, подсоблю?
- Дурак ты, Федька! Я просто так спросил!
- А вот и не просто так! А вот и глаз положил! - смеется Федька и меня по сену валяет во все стороны. - Вот мы тя щас свяжем и жениться понесем! Вот токмо батьке скажем!
А батя и сам – тут как тут. Стоит себе в дверях, руки в боки…
- Но-но, кобелина! – это Федьке, - Не балуй! Не наигрался ишшо? Подь сюда!
Федька голову свесил:
- Чаво, батя?
- Чаво, чаво… сюды, говорю, спускайсь!
- Да спать охота, батя…
- Во, во… отоспишься скоро! Женить я тебя надумал, Федор!
Федька как лежал, так и прилип к сену. Только рот раззявил – хоть телегой заезжай… А мне интересно стало:
- А на ком, батя? – Это уже я спрашиваю.
- На Анфиске, Степановой дочке. Девка видная, и работящая…
Я не удержался – рассмеялся, а Федьке не до смеха! Вскинулся, глаза забеспокоились, мигом вниз скатился, и бормочет:
- Да ты погодь, погодь, батя… Кака така Анфиска? Не надо мне никакой Анфиски… не хочу я еще жениться, батя! Рано мне еще женится!
Ну, батя - даром, что ростом меньше Федьки удался – оглядел его сверху вниз, бровю одну вверх задрал и удивляется:
- Рано? А, по-моему, в самый раз! Забыл уж, когда дома ночевал, кобелина! И говорить тут больше не о чем, я уж вчера со Степаном все порешил!
- Но, батя! Я не хочу!
- Не хочешь? А чего ты хочешь?
Федька сопел да молчал почему-то… А батя вдруг спокойно спросил:
- Ну? Так чего ты сам хочешь-то? На той жениться хочешь? В дом ее привесть? Да ты глазом-то на меня не зыркай, думаешь, я не знаю, куда ты шастаешь? Ну-ну… давай… наплодишь с ней ведьмаков …
И повернулся, чтобы уйти, и уже от порога еще добавил:
- Думай, Федька, головой, а не… Твоя жизня. Ты ее сам себе и устроишь. Степан, между прочим, за Анфисой свою тройку лошадей отдает…
И вышел…»
Лежавший открыл глаза. На нем – шкура звериная, вот потому и тепло. Над ним - черный бревенчатый потолок. Под потолком, пучками, сушеные травы, а может и летучие мыши. Справа, в полутьме, виден движущийся силуэт. «Кто это?» - подумал парнишка, попытался приподняться и невольно застонал от острой боли. Оказывается, грудь у него туго перевязана. А мягкие женские руки уже укладывают его назад, поправляют что-то под головой. Потом женщина склоняется над ним, внимательно смотрит, кладет руку на лоб.
- Пить хочешь? – спрашивает.
- Где я? – острый, опасливый взгляд поверх шкуры.
- У меня, - улыбается женщина.
- А ты кто? – спросил, как в омут кинулся.
- Анна, - ответила она.
Оцепенел со страху парнишка. Пальцы в шкуру вцепились, побелели, а глаза… глаза не удержались – туда, глаза – в глаза. И …чегой-то изба вокруг него поплыла, поплыла куда-то, и лишь лицо Анны осталось, непонятное лицо, без возраста, и на нем – необыкновенные ее глаза-цветы расцветают….
Но тут она сама заслонила рукой его глаза, хмыкнула: «Полно, хватит. Мал еще. Лежи пока, а я тебе дальше стану сказывать…»
И вновь, слово за слово, потекла ее наплывающая в сознание речь:
- Ну, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Долго ли, коротко ли, а стали они жить – поживать, да добра наживать. Тут и сказочке конец, а кто слушал – молодец.
- Как конец? – опешил парень, – а дальше?
- Дальше? А дальше сказка кончилась, Никитушка, - усмехнулась Анна. – Это в сказке прынцы женятся на лесных девках. А в жизни они приходят, берут свое, а потом, пряча глаза, объясняют: «Извини, ты ведь сама понимаешь – не судьба нам. Другая ты, не такая как мы все!»
«Так вот оно что! - понял парнишка, – то-то Федька тогда просидел в сарае почти до вечера, а потом опять ушел в лес. Значит, к ней пошел. И что? Что-то здесь произошло, тут, в этой избе, - но что?»
Сцепив зубы, он сумел сесть.
- Анна, - спросил у женщины, склонившей голову у стола, - что было дальше? Расскажи!
Молчит. Склонила голову, повязанную платком, и молчит…
А он сидит на лежанке, прислонившись к бревенчатой стене, и чувствует, как откуда-то, из памяти, выплывают-таки, возвращаются недавние воспоминания. Вот он, Никитка, сидит дома и смотрит в окно. Ночь черная на улице, все спят давно, а он не спит – не может. Федьки нет, уже который день. Пропал, ни слуху, ни духу! Батя ходит чернее тучи, он, Никитка, места себе не находит, девчонки ревут со страху, а мамка на третий день перекрестилась разок, сказала «царствие небесное», и опять к печи развернулась…
И ходит по деревне слух, что объявилось в лесу страшилище – медведь-оборотень, зверюга дикий, пощады не знающий…
А вдруг этот медведь Федьку задрал???
Ночь за окном черным-черна, глухая ночь непроглядная, лишь виден слегка огонек в соседней избе, да и тот быстро затух – дядька Степан свечи бережет. Дальше Никитка не видит, но знает и так, что за Степановой избой еще пару домишек, а потом и околица деревни, а за ней сразу – черная стена елей, как барьер между двумя мирами…
И где-то там, в черной глубине леса, живет Анна-ведьмачка, которую все боятся – толком не зная за что. Многих она лечила, почти всех вылечила. Есть и такие, на кого (по слухам) порчу навела. А еще она пропажу может найти – лошадь там или корову. Может, она и человека может найти? Спросить бы ее про Федьку, куда он пропал, да и жив ли вообще…
Да только кто спросит? Батя к ведьме не пойдет, мамка про Федьку уж и забыла. Как ни крути, а надо ему, Никитке, идти. Надо! Ну, не может он уже так - вечером закрывать глаза и видеть, каждый раз видеть, как большой черный медведь одним ударом лапы сшибает Федьку оземь, а потом легко, как лукошко берестяное, расплющивает ему грудь…
И жрет Федьку, тварь такая, зверюга дикая…
Утро выдалось туманным, и Никитка был тому рад – никто не видел, как в рассветных сумерках его фигурка скользнула к лесу. Елки стояли закутанные в серые платки, как бабки, и поначалу было плохо видно, куда идти. Потом встало солнце, посветлело, где-то вверху появился ветер. Никитка шагал, не оглядываясь по сторонам и стараясь не слушать ветер, потому что если вслушаться, да еще и задуматься, то становилось до одури страшно…. Там, впереди – ведьма, тут, рядом, в лесу – медведь-оборотень…. «На погибель ведь иду… - тоскливо думал он, - ну и пусть… авось защитит меня Матерь Божия…»
И в который раз уже лихорадочно перекрестился…
И, наверное, со страху не сразу услышал тихий голос:
- Никитка… брательник…
А как услышал – сердце обмерло, колени подогнулись, и где стоял, там и упал на четвереньки, ожидая, что вот-вот громадная лапа опустится ему на спину…
Тихо. Нет ничего. Лишь снова голос из-под корней близкой поваленной ели:
- Никитушка…
И глядят на него оттуда с чужого, заросшего, грязного лица - Федькины глаза…
Парень встряхнул головой. Да, теперь он все вспомнил. Вспомнил, как не хотел вылезать из своего схрона Федька, а когда вылез – ужаснулся Никитка, какой он, брательник, грязный да заросший, да совсем наг почему-то… Вспомнил, как твердил Федька, что ничегошеньки не помнит, что в деревню идти боится и вообще из этого лесу выйти не может – пробовал уже. А еще несколько раз попросил принести хлебушка и одежину какую-нибудь…
А женщина все так же сидела у стола, низко склонившись, перебирая какие-то пучки трав, увязывая их в новые пучки и распуская старые, и травы шуршали в ее пальцах, будто выдавая ее секреты…
Встал тогда Никитка, сжимая обеими руками перевязанную грудь, доковылял кое-как до стола и буквально рухнул перед ней на колени.
- Анна! – не спросил – взмолился, - что ты с ним сделала???
- Ничего… - равнодушно так, не глядя парню в глаза. – Ничего такого. Он, после того, как любил меня всю ночь, уходя уже, с порога, мне так небрежно сказал, что некоторое время не придет, что ему жениться, дескать, надобно – батя велит. Он сам-то и рад бы на мне жениться, да я, вишь, другая, не такая, как все в деревне! А так-то он меня любит, ну и потом, конечно, как все утрясется, еще не раз ко мне заглянет….
- А дальше?
- А дальше ему страсть как пить захотелось, он у меня свежей водицы попросил – ну и выпил водицы. Из медвежьего следа!
А потом сверкнула глазами и с вызовом добавила:
- Вот так-то, Никитушка! Теперь и он – не такой, как все! Теперь мы с ним оба – не такие как все!
Растерялся Никитка, не знает что сказать. Чувствует лишь – пропал Федька! А потом разобрала его вдруг злость – откуда только слова придумались?
- Ну и дура баба, – зло буркнул он, пьянея от собственной храбрости, - Ну, и что ты получила, Анна свет Батьковна? Думала счастья себе приворожить, любви до гроба наколдовать? Ну, давай, отлови своего милого и посади на цепочке у крыльца! Служить его научи! Да похлебку раз в день выдавай! Тебе такой Федька нужен?
У Анны глаза заострились, ноздри раздуваются, видно – вот-вот и ее злость одолеет! А Никитка душою затосковал. «Все, - думает, - догавкался! Быть теперь мне жабой до скончанья веков!» Даже глаза закрыл с перепугу, ждет – что будет?…
И вдруг – плачь… и Анна лицо руками закрыла, и рыдает навзрыд, причитает - приговаривает:
- Ох, Федюшка, Федюшка, сокол мой! Да что же я с тобой сделала! Да сгубила же я тебя во цвете лет! Ах, милый ты мой, да нету мне прощения!!! Ведь своими руками под смертушку тебя подвела-а-а…!
- Смертушку? – вскинулся Никитка, - ты, ведьма, ты откуда знаешь???
- Знаю, - горько ответила та. У Никитки все поплыло в голове. Он ведь тогда, в последний раз-то, хлеб нес Федьке. Уж не в первый раз нес, а тут… В тот миг, когда он Федьку-то вызвал, откуда ни возьмись – мужики деревенские, трое, все с кольями и вилами, и Федькин крик: «За что? За что продал меня, Иуда?». Сам Никитка тогда кидался на мужиков, себя не помня, вначале его просто отпихнули в сторону, чтоб не мешал вязать оборотня, а потом уж, когда увидели, что настырничает малец – с чувством и с расстановкой прошлись по нему, четко впечатывая удары куда надо. Последнее, что он помнил оттуда, была боль, а потом Никиткины вспоминания закончились…
Анна уже не плакала – молчала, закрыв лицо руками, да головой горестно покачивала со стороны в сторону. Лишь всхлипывала иногда. Но… вдруг утихла, подобралась вся, вскинула голову, прислушиваясь. Мягко, совою серою, кинулась к окну, распахнула его, а там – ничего, только вороны на ближних елках раскаркались. Чутко вслушалась, поводя головою, метнулась назад к парнишке, быстро помогла ему подняться, подтолкнула назад к лежанке:
- Быстро! Лежи! Шибко больной!
А сама закружилась-завертелась по избе, набрасывая на себя какие-то несусветные юбки-кацавейки, платки-телогрейки, и при этом вся сморщиваясь, усыхая и старея на глазах. И через минуту уже не Анна-ведьмачка перед ним, а злобная вздорная бабулька, шибко похожая на бабку Параскеву, что живет в третьем дворе и вечно моет кости всякому перехожему, да так, что от этого «мытья» точно какая-то болячка да приключится…
На крыльце между тем затопали сапогами, несколько раз стукнули в дверь. Не дождавшись ответа, отворили, вошли. Три здоровых мужика не слишком опасливо сняли шапки, поискали икону в правом углу, не нашли, перекрестились на пучок зверобоя и вновь нахлобучили шапки.
- Ты … это… здравствуй, Анна, – пробубнили. – Говорят, малец этот, оборотнев, у тебя отлеживается…
- Ужо после вас отлежишься, ироды. Это ж вы его так отходили, все ребра переломали, нутро отбили? Парень чуть сразу не окочурился!
- Ты уж скажешь! Ну, поучили его чуток, шоб знал, как с нечистью водиться!
- Брат он ему, между прочим. Брат кровный! Ты, Антип, бросил бы брата своего в лесу подыхать? А ты, Филимон? Небось тоже стал бы ему хлеб носить!
- Да полно тебе, Анна… нешто мы звери! Не убили ж никого, а то, что выследили, куда малец ходит, да там и повязали Федьку-оборотня, так энто мы ж не для себя старались… Князь вон каку награду за него обещал! А у нас семеро по лавкам!
- Да ладно! Ваши «семеро по лавкам» - жадность ваша несусветная! Ведь удавитесь сами за копейку, а уж чужую душу сгубить или мальца отметелить – это вам вообще, так, ерунда! Ну? Федьку вы уже взяли, мзду свою получили, душегубы! Чего еще надо?
- Так это… мальца надоть!
- На что он вам? Добить и его хотите?
Мужики зло засопели, закипая, как чугунки в печи.
- Федька, между прочим, убег! И опять шастает в округе!
- Убег? – равнодушно спросила Анна, но Никитка услышал, как напрягся ее голос, да и у самого сердце радостью трепыхнулось, - Убег, говорите? Не удержали и запоры княжеские? Ну, а малец вам на что?
- Схроны он оборотневы знает, – пробубнил Антип, - Князь велел его сыскать да к нему представить. Опять же, награда…
- Мальца не дам! – зло выкрикнула Анна. Мужики переглянулись и в глазах их мелькнуло холодное равнодушное выражение: «Да кто тебя спрашивать будет…» Один из них буркнул: «Ладно. Хорош лясы точить. Филимон, придержи ведьмачку, а ты, Антип, мне пособи…» и, слышно, направились к Никитке. У того душа в пятки, а Анна вдруг равнодушно так говорит:
- А, да и ладно. Что он мне – сват, брат? Забирайте, мужики, если сможете, да только сильно плох он, боюсь, не довезете! Князю-то он живым нужен!
И, говоря это, склонилась над парнем, приподняла голову, якобы поправляя подушку, и незаметно, но сильно, нажала двумя пальцами куда-то у основания шеи Никитки. Он почувствовал, что звуки глохнут, мир темнеет, и в груди разливается странная пустота… лишь голос Анны, панический голос: «Да он кончается, мужики!!!» И пустота, пустота кругом, тело сотрясается в конвульсиях, а впереди – свет яркий, манящий…
«Убила, ведьма проклятая!!!!» - страхом ожгло сердце, а сделать что-то – нет возможности, не видит ничего Никитка и не слышит, как мужики, охнув и крестясь, со страхом попятились к двери. Потом один из них таки подошел к лежанке, послушал сердце, приподнял веко, заглянул в закатившийся глаз без зрачка. Зло сплюнул, выругался, напялил шапку, махнул рукой и вышел.
И остальные следом пулей вылетели…
Никитке уже становилось скучно, труба была серой, без картинок и узоров, и лететь по ней было нудновато. «А умирать-то просто…» подумал он, и вдруг почувствовал боль - знакомую боль сломанных ребер. И голос Анны, зовущий его:
- Эй! Никитушка! Оклемался? Извини, пришлось тебя чуток помять! – смеется, - Иначе никак!
- А мужики что, ушли? – спрашивает парнишка.
- Да ушли, ушли, пугала огородные, нашли с кем спорить! Дубины стоеросовые, верят лишь глазам своим, осоловелым от жадности!
А сама смеется вся, аж светится! Лохмотья прежние на ней, а лицом помолодела, глаза сияют, и по избе не ходит – летает! Принесла Никитке отвара горячего, велела пить «малыми глотками», да тихохонько сидеть пока в уголке, не мешать ей…
Булькали в печи чугунки, мелькали руки Анны с мешочками-узелочками, банками-склянками…Разносились по избе запахи то смрадные, то весной ранней отдающие… Анна, с лицом серьезным, губами, в точку сжатыми, из одного чугунка в другой варево по каплям отсчитывает… И в воздухе – то ли туман, то ли дымка, а может это серые тени из углов выползли на середину избы и скрывают Анну от глаз Никитки? То ли видит он, то ли мерещится, что стоит ведьма посреди избы, снимая с себя одну старушечью одежонку за другой, и чем меньше на ней одежды – тем моложе она становится! А как совсем без одежки осталась, выпрямилась, как тростинка, молчит, ничего уж не приговаривает, руки в отваре смочила и по телу проводит сверху вниз, будто боль, горе, слезы, года прожитые, слова злые людские смывает с себя. Платок распустила, волосы на свободу вырвались, по спине рассыпались, и, кажется, не волосы то – свет солнечный по спине белой скользит, избу освещает. Сидит Никитушка, отвар свой глотает и знает, что надо бы не глядеть на Анну, нехорошо это, да глаз отвести не может…
А та взяла со стола флягу на ремешке кожаном, слила в нее другое варево и шагнула к парнишке – у того аж щеки жаром заполыхали. Засмеялась тогда ведьма, сдернула с крюка плащ, завернулась в него, и флягу ему протягивает:
- Федора мне поможешь сыскать… Ты-то знаешь, где он может сейчас бродить! Как найдем его, я приманю, а ты постарайся ему на спину из фляги плеснуть, да побольше – не жалей зелья-то!
Желтая масляная луна заливает лес светом, видно почти как днем, только тени – черные-пречерные, как провалы в ад. Вот и ель поваленная, где Никитка с Федькой в первый раз встретился. Он шел сюда наобум, но пришел верно – оборотень был здесь, и Анна его первой почувствовала. Парнишку за руку – хвать! и в сторону толкнула, схоронись, мол, а сама плащ с плеч сбросила и идет медленно, не идет – плывет по поляне.
И вдруг прямо перед ней будто земля вздыбилась – черная гора встала на задние лапы и идет, идет-наступает на Анну, будто хочет смять ее, смешать с травой и цветами, что поляну укрыли…
А ведьма руки протягивает, голову громадную, медвежью, без страха обнимает и клонит ее к земле, клонит, заставляя медведя вначале пригнуться… Потом опуститься на четыре лапы… А потом и вовсе лечь.
Выглянул Никитка из-за дерева, а на поляне сидит Анна, медведь ей голову на колени положил и урчит – жалуется, а она склонилась и шепчет что-то ласковое ему в большое мохнатое ухо… и гладит его по голове лобастой, а другой рукой машет – пора, мол!
А уж как подкрался Никитка тихохонько да на спину медведю флягу опрокинул – совсем страшное началось… Шкура с медведя клочьями полезла, но, видать, боли-то и не было, потому как зверь только привстал удивленно, встряхнулся, сбрасывая с себя ошметки шкуры, – и встал уж человеком. Встал, посмотрел удивленно на руки свои человечьи. Потом – на луну в небе. Потом – опять на руки свои, будто не веря, что все кончилось. И вдруг охнул, упал на колени, ведьму обнял, и не понять – то ли плачет, то ли прощения просит. И та тоже – то кинется Федьку целовать, то спрячет лицо свое в Федькиных ладонях и причитает: «И ты… и ты меня прости, сокол мой!» Никитка сидел, таращил глаза на это диво до тех пор, пока не засмущался вконец, а потом встал и ушел в лес. Нашел место поудобнее, развалился на траве, лежит, луну желтую в небе разглядывает и думает:
« А у дядьки Степана лошади хорошие, однако. Знатная тройка! Ну, та, что он обещался за Анфиской отдать…»
Добавлено: 27 июл 2009, 23:24
Stasia
Отзывы читателей:
Шалдорн Кардихат писал(а):Медведь.
Ууууу…..
Бог мой, как замечательно. Я восхищен. Восхишен. Описания, язык, диалоги… Похож весьма по стилю на предыдущий. Только сюжет насыщенней. Очень трогательно.
И мир необычный Князь, крестьяне, и…ружья
Мне понравилось.
А конец добил…
Zolotinka писал(а): О! Мне Очень понравилось! Весьма занимательный рассказ, и "Happy End" тоже порадовал, не люблю, когда книги и фильмы плохо заканчиваются, в мире и так слишком много зла...
Naugperedhel писал(а):Написано очень хорошо, достоверно, тоже красивый, живой язык рассказа.
Теме соответствует. Никаких замечаний. В печать!
Общее впечатление - "отлично".
mainaS писал(а):Рассказ очень понравился, с первых строк попадаешь в этот мир, видишь персонажей, сопереживаешь им. <...> Сюжет интересный, хотя, вроде, что может быть нового в сказке с такой тематикой?
Оригинальность? На мой взгляд на уровне, а штампы обыграны очень удачно, что только добавляет плюсов автору.
Sheba писал(а):Честно говоря, я не знаю, как обсуждать стиль и язык этого рассказа, потому как уровень очень высок. Отмечу, что колоритные словечки, употреблены здесь разумно и к месту, что все построено так, что читать одно удовольствие. В принципе, один высокий уровень исполнения заставляет обращать внимания на данный рассказ. Это безусловно плюс.
Сюжет представлен очень удачно. Нелинейное построение позволяет нам не только полно узнать о произошедших событиях, но и раскрыть характеры главных героев, что, как мне показалось, было одной из целей автора.
Может быть события в рассказе и не слишком яркие, на фоне других фентезийных произведений, но в этом рассказе столько стиля и вкуса, что нельзя не отметить фантазию автора.
Добавлено: 28 июл 2009, 10:27
Naugperedhel
Итак, я. Гном-Полуэльф, можно (и нужно) Науг. Внешнее имя - Дрор, внутренние, настоящие имена гномы не открывают никому из других народов.
![Поддразнивание :P](./images/smilies/icon_razz.gif)
По гномьей половине родом из клана Огненнобородых, но видимо, в роду были и Широкие Гномы. По эльфийской половине - тёмный эльф. Но где то в глубине души (и родословной), я немного хоббит (и сюда они затесались...
![Злость :evil:](./images/smilies/icon_evil.gif)
).
Ну, в общем, хватит хвалиться и пугать народ небритой рожей.
Добавлено: 28 июл 2009, 10:28
Naugperedhel
Творение
Золотинке, а также всем Творцам посвящается!
В кузнице царил обычный творческий беспорядок, хотя все предметы лежали на своих местах. Уже горел огонь в горне, согревая холодный воздух пещеры. Мастер вошел в кузницу, достал последний слиток мифрила, неторопливо взвесил в руке тяжелый молот и задумался.
Он снова воссоздавал тот образ, что навечно был выгравирован в его сердце, обдумывал ту деталь, что хотел сейчас выковать, завершив многотрудное дело. Закрыв глаза, он снова, бурно, по-гномьи – забыв себя, - ринулся в воспоминания. Её слова, её голос, её волосы, её лицо, её руки… Да! Её руки!!! Он вспоминал их, их нежную легкость, шелковистую мягкость, невыразимое изящество, сладкий запах луговых цветов.
Огонь разгорался всё ярче, совсем не требуя качания мехов. « Баммм!» - грохнул молот по наковальне и слитку мифрила, уже лежащему на ней. «Баммм!!!» - ещё и ещё молот поднимался и опускался на наковальню, издавая ясный, мелодичный звон. Мифрил изгибался, плавился, тек под ударами, принимая нужную Мастеру форму. Мастер ковал, но не смотрел на наковальню. Он пел, смеялся, кружился в хороводе осенних листьев вместе с Ней в своих мечтах. Казалось, и молот, и наковальня, и мифрил – кружатся вместе вокруг него в медленном, но страстном танце.
Но вот отгремел последний удар. Мастер снял с наковальни выкованную вещь и голыми руками, несмотря на жар, - не швырнул, нет, мягко опустил в ледяную ключевую воду. И раскаленный мифрил, соприкоснувшись с ледяной водой, не зашипел, плюясь искрами, а лишь чуть слышно, как будто шепнув что-то, испустил облачко пара. Мастер достал заготовку из воды, положил на верстак, вытащил из ременной петли на стене небольшой молоток, резец и продолжил работу. Он вырезал легкость, вытачивал нежность, шлифовал мягкость, воплощал изящество изгибов… Если бы он мог, он бы вырезал даже сладкий запах, оставшийся в его сердце.
Наконец, он остановился и оглядел готовое творение. Перед ним лежала рука - бледная, как будто прозрачная, теплая женская рука. Он, немея от восхищения, легонько коснулся её кончиками пальцев, взял руку и повернулся к дальней стене каморки. Отдернув темное покрывало, повешенное для защиты от любопытных взоров, он с благоговением взглянул на Неё. В нише, искусно вырезанной в граните стены, стояла необычная статуя. Она не была похожа на изваяние, выкованное из мифрила, нет! Там стояла прекрасная и юная дева, зябко кутаясь в длинный серебристый хитон. Дивной красоты лицо, тонкий и стройный стан, величественный поворот головы – говорили о том, кто был воплощен в статуе. У статуи не хватало правой руки, как будто стыдливо заложенной за спину. Мастер приложил недостающую, новосотворенную руку к пустовавшему плечу, достал несколько мелких и незаметных, но острых стальных заклепок и снова принялся за работу. Через несколько мгновений рука была крепко закреплена на своем месте, сразу изменив позу статуи. Сейчас дева протягивала руку к Мастеру, как бы приглашая его на танец.
Он окинул взглядом – нет, не статую, - любимую! И залюбовался ею. Отблески пламени горна подсвечивали бледную кожу рук и лица, делая их живыми и румяными. Не верилось, что кожа – это только тонкий до прозрачности и бледный мифрил. Золотистые волосы, сплетенные из тонкой золотой проволоки, струились по спине девы и казались лучами солнца, невесть как заглянувшего в эту темную подземную каморку. Глаза статуи – два небесно-синих сапфира - лукаво светились искорками, и казалось, что небо отражается в них. Мечущиеся по кузнице отсветы пламени создавали впечатление, что статуя дышит, что ровно и часто поднимается её высокая грудь, в которой бьется горячее сердце – огромный рубин, лично вырубленный Мастером из жил Агларонда. Но все-таки ему казалось, что чего-то в облике статуи не хватает. Он нахмурил кустистые брови и нервно погладил длинную, заплетенную в косы бороду. И вдруг его осенила догадка. Ну конечно же! Он схватил в щипцы один из обрезков заготовки – маленькую узкую полоску мифрила, сунул в огонь, схватил молоток, резец и лихорадочно стал воплощать последний штрих, венчающий его творение. И вот уже в бадье с водой зашипело дивное кольцо, похожее на величайшие творения древних эльфийских кузнецов. Кольцо выглядело как переплетенные с травами серебряные листья, что должны были служить оправой камню. Мастер нашарил в ящике верстака небольшой алмаз, вставил его в нужный паз на кольце и закрепил плоскогубцами в зажимах. Затем подошел к Ней и, замерев на мгновение, чтобы набраться храбрости, опустился на колено. Затем, не смея, протянул руку и надел ей на палец кольцо (повелевающее стихией Вод и его сердцем), как будто венчаясь с нею.
И огромная острая боль, скрытая и отодвинутая на задний план работой, снова охватила его сердце. Его мечта, его любовь, его жизнь стояла от него в двух шагах, но не могла эти шаги пройти, будучи лишь холодной металлической статуей. Мастер рухнул на пол, из глаз показались несвойственные ему слёзы. Он взмолился:
-«О, Великий Махал, Творец и Праотец наш! Отец земной тверди и дома нашего, камня, металла и огня недр! Одаривший нас жизнью, даром творить и кузнечным мастерством!» - охрипшим голосом начал он: - «Прошу милости твоей! Снизойди своей мощью и властью к моей просьбе. Оживи это творение моих рук – мою любовь, мою судьбу, мою жизнь!!!»
Как будто в ответ его словам, где-то далеко, в вышине неба, прогремел гром, отозвавшийся гулом даже под землей. Потом, через мгновение, прогремел еще. И ещё, но уже как-то несмело, как будто извиняющимся тоном. И затих.
Шли часы. Мастер потерял всякую надежду, но, собрав волю в кулак, продолжил на Квенья:
-«О, Эру! Отец всего сущего! Отец самой жизни! Ты позволил жить нам, детям Ауле, творить и радоваться бок о бок с другими твоими детьми – эльфами и людьми. В твоей власти повелевать жизнью всех живых существ, дарить и отнимать её. Я люблю Её больше самой своей жизни, но мы не можем быть вместе против законов Твоих. Поэтому прошу, оживи это скромное творение, эту статую, вдохни в неё жизнь! Пусть я хоть мгновение побуду вместе с любимой и любящей женщиной. Даже если это будут последние мгновения моей жизни. Во имя нашей Любви помоги мне, как ты помог воссоединиться любви Берена и Лютиэнь! Прошу!!!»
Лишь тишина была ему ответом. Мастер вздохнул и растянулся на холодном полу, намереваясь тут же и умереть, не имея сил жить дальше в пустоте и отчаянии. Он уже почти потерял сознание, когда вдруг будто бы услышал легкие шаги по каменному полу. Дуновение откуда-то взявшегося в пещере ветерка или прикосновение чьей-то легкой руки коснулось его щеки. И ему на палец скользнуло маленькое бронзовое кольцо – одно из завалявшихся в углу звеньев его кольчуги. Он поднял голову и увидел чудо. Рядом с ним сидела, присев на корточки, эльфийка. Это одновременно была Она - и не она. Безусловно, те же черты лица, всё тот же тонкий стан, очаровательная элегантность. Но это была не величественная Повелительница, а весёлая, вечно юная девчушка, возможно, даже его ровесница. Она была такой, какой он представлял её в своих мечтах, такой, какой, возможно, была до Исхода, изломавшего не только её судьбу. Рядом с ней он казался себе не морщинистым стариком с сединой в бороде и немалым животом, а несмышленым подростком, у которого только начала пробиваться борода.
Она протянула ему руку, и он несмело её коснулся. На ощупь её рука не казалась отполированным его же руками холодным металлом, как он боялся. Это была всё та же нежная легкость, шелковистая мягкость, невыразимое изящество со сладким запахом луговых цветов. Он взял её руку и прижался к руке щекой. На глаза навернулись слёзы. Слёзы радости.
- Гала! - прошептал потрясенный Мастер.
Она потянула его за руку, сказав «Пойдем» - и указывая на распахнутую дверь, из которой бил яркий солнечный свет. Он встал с пола и пошел вместе с ней, щурясь и недоуменно думая, откуда в его глухом подземелье солнечный свет…
…Они плыли на лодке по прекрасной реке с чистой и вкусной водой. В реке плескалась рыбешка, на берегу росли сладко пахнущие диковинные цветы и деревья с сочными и вкусными плодами. Она пела, плетя Мастеру веночек, в перерыве между поцелуями. А он думал, любовно глядя на неё, где взять хороший увесистый камень. Для молота, ведь вон тот валун прекрасно сгодится под наковальню, серебряный самородок он нашел в ручье ещё вчера. А в холме у леса наверняка были залежи угля. Кольца где-то потерялись, надо ведь выковать новые. Хм, а может вон в том пригорке с голубой глиной водятся алмазы? Пора приниматься за дело, ведь должен же гном хоть немного отдохнуть!
Добавлено: 18 авг 2009, 18:53
Stasia
Отзывы читателей:
Шалдорн Кардихат писал(а):
У этого повествования есть ритм. Мерный мотив – как удар кузнечного молота. И такое яркое чувство там описано
Очень хорошо.
Zolotinka писал(а):
Это просто восторг! Так невероятно красиво описаны эмоции (я плакала...) и это сочетание Галадриели и Галатеи - очень необычно.
Imp писал(а):
Пигмалион просто! Хотя описание чувствов - даааа... Никогда не задумывалась о чем может думать кузнец в процессе так сказать. Вот сейчас поняла что зря не задумывалась то! Мое браво! Вот просто по-женски мне нравится и сюжет, и язык.
mainaS писал(а):
Соответствие тематике конкурса – ну, что может быть более фэнтезийным, чем гномы с эльфами?
<…>
Стиль не всюду ровный, но на очень приличном уровне. Что на высоте – так это описания, атмосфера кузницы ощущается в полной мере. Я была в ней когда-то в раннем детстве, но очень реально вспомнила. На мой взгляд наиболее удачная часть рассказа – это описание работы Мастера, вложившего в творение свою душу.
Сюжет – вечный, отсылающий нас к «Пигмалиону». Только вот тут творение получилось еще и личностным слепком с эльфийки, учить не пришлось. Очень понравился авторский ход, в котором объект чувств остался все тем же: «Она была такой, какой он представлял её в своих мечтах, такой, какой, возможно, была до Исхода, изломавшего не только её судьбу.» И с учетом дальнейшего развития событий, она оказалась столь же незрелой в реальной жизни. Но как велика должна быть любовь Мастера, чтобы он действительно искал камень для наковальни! Это ли не полет фантазии?
Оригинально.
Добавлено: 01 сен 2009, 23:47
Marie Dever
Итоги пятого конкурса форума «Фензин»:
Тема – "Водный мир" (Научная фантастика).
В конкурсе принимали участие 11 работ.
Победили:
Каса с рассказом «Звезды Тома Рейли»
Великий Мао (он же Rainbow Eyes) с рассказом «Когда закончится дождь»
(and once more) Каса с рассказом «Полынья».
![Браво :clap:](./images/smilies/clapping.gif)
Добавлено: 07 окт 2009, 09:40
Каса
Ну, собственно, "об авторе" уже написано ранее, и в жизни этого автора вроде бы ничего не изменилось за это время. Поэтому сразу выкладываю рассказ.
Звезды Тома Рейли.
Том Рейли вздохнул и потер перепончатой лапкой нос. Скучный вечер. Мать возится с малышкой Лили, отца нет, дед, наверное, сидит сейчас на своей любимой ветке и курит трубочку. Чем заняться? Он протянул лапку к столу, там в деревянной миске лежали остывшие уже гуррановые оладьи. Том их обожал! С соком аркумы они вообще прелесть! Но мать сердито буркнула:
- Брысь! Отцу оставь. И так уже слопал полмиски! Иди, лучше, деда домой зови, поздно уже, неровен час, хиису на ужин угодит!
Том вздохнул и направился к двери. Но выйти не успел – она распахнулась, резко, как от удара, и в хижину вошел отец.
- Кайсы поспели! – торжественно объявил он.
- И что?? – хмуро ответила мать.
- Капитан сказал, завтра все идем кайсить!
- Никуда ты не пойдешь, - спокойно сказала мать, укладывая в колыбельку малышку Лили, - знаю я твои кайсы. Накайсишься в зюзю!!
- Ну, че ты, правда, - забормотал отец, - ну все же идут, Дори…
- Ты знаешь, что я пойти не могу, - раздраженно заговорила мать, - у меня Лили. И с кем ты пойдешь? Кто с тобой в пару станет? Толстая Лиз? Или Деби, которая только вот под ним еще… - она резко махнула рукой в сторону Тома Рейли, потом осеклась, потом сказала:
- Томас! Иди, зови деда домой! Нечего тебе тут!
Том вздохнул еще раз и поплелся на Ветвь. Она была длинной и широкой, места хватало всем, тянулась вдоль всего поселка, уходя вдаль, на другие Ветви, и выбрасывая задеревеневшие отростки вверх, на другие ярусы. Уже темнело, обычный, постоянный, обволакивающий все туман становился из полупрозрачного – молочно-серым. Том уже плохо видел окружающее обычными глазами, и потому открыл третий – посреди лба. На привычные очертания окружающего его сплетения ветвей и листьев наложилось изображение всего, но с красными точками. Это были места, где двигалось что-то живое. И самым крупным было неподвижное красное пятно неподалеку, там, где их Ветвь встречается с чужой Ветвью. Это был дед. Том вспомнил про хиисов и побежал к нему.
- Пошли, - дернул он за руку старика, - мамка гурранушек напекла. Вкусные!
- Чего там? – дед кивнул в сторону хижины.
- Ругаются… – философски заметил Том.
- Тогда посидим, - сказал дед и зачмокал, раскуривая трубочку по-новому.
И они посидели, молча, вглядываясь в сгущающийся туман. В хижине слышались выкрики, потом стало тихо, но никто не выходил. Том хотел было возвращаться, но дед дернул его за руку:
- Сиди еще!
Пришлось сидеть, хотя было скучно. Том зевнул, потом спросил:
- Дед, ты внизу бывал?
- Что я там забыл, - буркнул старик, - там одна вода и вода, из которой растет Дерево. И тьма непроглядная. Там тебя слопают, и каюк.
- А вверху ты бывал?
- Туда нельзя, там тоже каюк.
Том нахмурился. Ну что за дела! Везде у деда каюк. Наверное, ему просто было лень куда-то идти! Он еще раз вздохнул, и попросил:
- Дед, дай амулет поглядеть.
Старик кашлянул, выпустил коготки, почесал себе шишковатый, покрытый наростами и жесткими бляшками бок, потом таки стащил с шеи висевший на крепкой тиуровой бечеве амулет. Он был плоский, полустертый, по центру его сверху вниз шли какие-то непонятные значки. Том не мог их прочитать, но что это – знал.
- Это мы? – спросил он, тыкая тонким суставчатым пальцем в значки.
- Да, - ответил дед, - это мы, Рейли. Мне этот амулет дал мой отец, а ему – его отец, а ему – тоже его отец, а самый первый Рейли, носивший его на своей шее, был Бог. Давным-давно Боги пришли с Неба, оттуда, где в Великой Пустоте живут звезды. Они выпали из Небесного Света в большом железном корабле, и те, что не умерли, стали жить с Людьми Дерева, и Главного Бога звали Дик Джонсон, и был он Капитан.
Том, конечно, про это все слышал сто раз. Но вопросы все равно оставались.
- Дед, а что такое корабль?
- Священный Дом такой, - кашляя, отвечал дед.
- А что такое железный?
- Сделан из железа, балда, - дед взъерошил густой ряд жесткой щетинки на голове Тома. Тот недовольно фыркнул, щетинки, полосой шедшие вдоль спинки, встали дыбом. Ну что это дед с ним как с маленьким, право!
- А что такое железо, ты и сам не знаешь, да? – едко спросил он деда.
- Знаю, - важно ответил он, - это священный металл.
Ну, что такое металл, Том не стал спрашивать. У него был припасен еще один вопрос, самый убойный:
- Дед, а что такое звезды?? – и добавил поспешно: - Те, что живут в Великой Пустоте?
Тут старик задумался. Уж он и трубочку сосал, и бока чесал, и седую щетину на голове топорщил. Наконец нехотя ответил:
- Ну…. Звезды…. Они…. Они, брат, такие. Они – красивые!! – и он развел в стороны руки, изображая на лице восторг. Потом добавил:
- И мерцают!!!
- Как?? – охнул Том. Про это он слышал в первый раз!
- А вот так, - сказал дед и начал складывать и разводить ладони со скрюченными пальцами, - ты на них смотришь, а они – вот так…
Том уже было ухватился за деда и намеревался тут же выпытать у того все про звезды, но вышла мать и позвала их спать.
Дед заснул сразу, а Том думал.
Звезды есть, это точно.
Они – вверху. Там, где кончается их Дерево. Правда, Том там ни разу не был, и отец его не был, и дед. Но дружок Тома, Фил, видел одного чужака, с которым его семья встретилась на Перекрестке, и тот чужак говорил, что его дед звезды видел. Значит, надо идти вверх! Пока не кончится дерево. А вдруг там кончается мир?
- Подумаешь, - сонно зевнул Том, - всегда же можно назад, вниз, домой…
Наутро все переменилось. Пришел мамин брат, дядя Джек, и стал просить, чтобы Тома отпустили с ним, за кайсами. Оказывается, его жена этой ночью родила третью девочку!! Дядя Джек был рад, но пришиблен, и кайсы были ему весьма кстати. Мать нахмурилась, но Тома все же отпустила. Правда, перед тем взяла с дядьки Джека обещание, что с Томом ничего не случится.
- Что ты, сестра! – стал яростно заверять ее Джек, - да я ж его как родного!!!
- Наклюкаешься там кайсов…
- Да мы ж только работать будем!!!
И, правда, до обеда они честно собирали кайсы. Дядя Джек рвал их, а Том складывал урожай в большие ворончатые листья дерева нут. Порой дядя Джек отправлял пригоршню кайсов в рот, быстро глотал их, потом крякал, нюхал рукав и рвал ягоды дальше. Потом был обед, а после обеда дядя Джек сладко уснул, похрапывая и сонно бормоча что-то…
И вот тут-то Том рванул вверх.
Вначале идти было легко. Места знакомые, хоженые, ярусы не чужие, живут там тоже такие же Люди Дерева, как и семья Рейли. Том знай себе перебирал лапками и поднимался все выше и выше. Потом пошли Заросли. Здесь туман был пореже, света с неба – побольше, и листьев – тоже гораздо больше. Тому приходилось буквально продираться сквозь сплетение веток, листьев, ползучих ростков и воздушных корешков. Потом он нашел Ветвь, на которой было полным-полно грибасов, и набросился на них, поедая сочную хрустящую мякоть и запоминая место. Ему было весело. Приключение получалось замечательным!! Вдруг его ноздри услышали жесткий чешуйчатый шорох, и Том похолодел.
Хиис!!!
Не помня себя от страха, он кинулся было вниз, но звук шел оттуда, значит, хиис двигался от нижних ярусов. И Тому ничего более не оставалось, как вновь рвануть вверх, но уже гораздо быстрее, чем ранее. Он летел, не разбирая дороги, надеясь лишь на то, что тяжеловесный хиис побоится подниматься так высоко… где так пусто… и где так светло!!!
Том замер, пораженный. Тумана не было!!! Оказывается, убегая от хииса, он намного продвинулся вверх. Вокруг него был сплошной Небесный Свет и редкое сплетение тонких ветвей, отходивших в сторону от Ствола Дерева. Да и Ствола, собственно, тоже не было – исчез он, истаял, превратился во что-то вроде Ветви, только смотрящей вверх. Том еще быстрее заработал руками-ногами, цепляясь коготками за ветки, и, наконец, что-то сильно ударило его по глазам, заставив зажмуриться и согрев ему лицо. Том замер, потом вздохнул. Потом поудобнее уселся на ветке и осторожно открыл глаза.
И ахнул!
Перед ним была Пустота, та самая Великая Пустота!! Она вся была пронизана Небесным Светом, родной и привычный Тому туман остался где-то там, на нижних ярусах, а здесь все купалось в свете – и Дерево, слегка покачивающееся от ветра за спиной Тома, и редкие ветки, длинные, будто хлысты, отходившие от Дерева во все стороны, и грозди громадных душистых цветов, каждый размером с голову Тома, болтавшиеся на конце этих длинных хлыстов. И – звезды!!!!!!!!!!!
Том даже онемел от неожиданности. Они были совсем рядом – звезды! Они порхали в воздухе, перелетая от цветка к цветку, и мерцали, складывая и раскрывая пестрые, сияющие, переливающиеся крылья. Том устроился на ветке поудобнее, привалился к стволу и замер, потеряв дар речи от восхищения…
Шло время – неспешное, однообразное, никуда не спешащее в этом мире время. Том сидел на ветке, наблюдая, как по Небесному Свету ползет громадный слепящий шар, который заставлял слезиться его не привыкшие к солнечному свету глаза. Откуда-то издалека дул ровный, сильный ветер, приносивший сладкие запахи цветов и мягкие запахи свежей воды. Он нежно раскачивал верхушку Дерева Тома, а вдалеке, в туманной дымке, виднелись верхушки других Деревьев, на которых жили другие люди Дерева. Деревья росли из Воды, которая была внизу. Их было много, Деревьев, про это Том узнал от Фила, а Фил – от своего отца, потому что его отец был Джонсон, или Капитан, и знал много чего всякого, простым Рейли неизвестного. Фил говорил также, что еще ниже, под Водой, есть что-то твердое, куда уходят корни Деревьев. Может, и так. Тому сейчас было все равно. Его охватило полное, всепоглощающее блаженство. Он смог!!! И вот они – звезды! И нипочем ему хиисы и дедовы запреты! Он смог, он дошел, и плевать ему, как он будет возвращаться и что скажет мать! Он видел звезды!!!
Маленький, щуплый человекообразный мальчик сидел на вершине сложного биологического сообщества, именуемого Дерево. Сидел, глядя восторженными, слезящимися глазами на закат. Солнце этого мира плавно и торжественно опускалось в воду на западе, точно так же, как Солнце иного мира, когда-то, в необозримой древности, опускалось перед его предком в необозримые кукурузные поля Айовы. Мальчик был счастлив, и это было хорошо. С этим счастьем он вернется назад, и с этим счастьем он проживет остаток своей жизни, который будет совсем небольшим. Ибо для его незащищенного тела, покрытого лишь тонкой кожистой оболочкой, полученная сегодня доза солнечной радиации будет смертельной.
Но Том Рейли видел звезды!
Добавлено: 07 окт 2009, 11:23
Camil
Отзывы читателей:
Naugperedhel писал(а):отличный рассказ. очень понравился. И язык, и сюжет, и даже печальный, но трогательный конец
Шалдорн Кардихат писал(а):Мало кому удается сочетать такой детский задор в начале и такую светлую тоску в конце
Roksana писал(а):здесь я верю всему. И очень захотелось попробовать гурранушек с соком аркумы. Мир абсолютно живой, его просто можно потрогать, ощутить его запах. Такой мир заслуживает того что бы про него писали еще
Zolotinka писал(а):Рассказ захватывает, очень необычная идея. Когда читаешь, ощущается совсем другой мир. Очень понравился
Stasia писал(а):Неологизмы понравились - да-ааа... не просто понравились, но соблюдено, скажем так, главное правило создания авторских неологизмов - расшифровывать-объяснять их не требуется. Все понятно, браво.
Сюжет прост, как домашний тапок - но концовка не просто спасает, а заставляет играть совсем по-новому
Добавлено: 07 окт 2009, 18:32
Rainbow Eyes
Когда закончится Дождь.
Маленькая церквушка на окраине одного из небогатых кварталов никогда не страдала от наплыва посетителей, но падре Никол по этому поводу не расстраивался. Он был уверен: придут те, кто должен, и никак иначе. Но последний месяц падре стал замечать довольно странного посетителя. Средних лет мужчина, невысокий, крепкий, но страдающий, видимо, от сильной хромоты и потому постоянно опирающийся на трость. Он ежедневно приходил к церкви, садился на лавочку под навесом и молча сидел, разглядывая других прихожан. Первое время падре не трогал странного гостя, но один раз подошёл таки и предложил войти, так как служба вот-вот начнётся. И получил странный ответ:
- Я пока не готов.
- Не готовы для разговора с Богом? – удивился падре. – Быть может, вы заблуждаетесь? Он всегда готов нас выслушать.
Человек посмотрел на священника каким-то задумчивым взглядом - и произнёс:
- Скоро проверим, падре, скоро проверим.
***
Когда начался Дождь? Зачем он начался? Никто этого не знает. Да и нет ни у кого желания узнавать. Зачем, если ничего всё равно изменить невозможно? Главное не когда и зачем - главное, что он начался. Бог обладает весьма своеобразным чувством юмора, если он устроил нам всемирный потоп, растянутый на несколько веков. Наверное, чтобы до тупых людишек таки дошло, что это именно потоп, а не нечто иное. Чтобы «насладились» этим осознанием сполна. И если подумать, это правильно. Ну что можно осознать, если за один день всё зальёт водой, и ты, пуская пузыри, отправишься на дно? Ничего не осознаешь. Времени мало. А вот дождь - это как раз то, что нужно. Когда ты видишь, как постепенно гниют твои города, как твои дети становятся бледными призраками на фоне текущей по тротуарам воды. Призраками, забывшими, что такое солнце. И когда суша, исчезая под всё увеличивающимся океаном, делает это медленно, словно нехотя погружаясь на пару метров в год. И почему именно так, а не иначе, не знал никто. Даже те, кто, казалось, обязан был знать.
Учёные. Смех и грех. Эти высоколобые бородатые светила собирались на свои симпозиумы, строили теории, одну фантастичней другой. Ради признания каждой такой теории они были готовы поубивать друг друга, но что в этом толку? Ноль. Дождь плевать хотел на любые теории. Он просто шёл. Шел непрерывно и на всей планете. Постепенно уничтожая то, что мы гордо называем человеческой цивилизацией.
Но люди - странные существа. Они готовы непрерывно ныть по поводу потери любой мелочи, делающей их жизнь хоть немного удобнее, но при этом способны приспособиться к таким условиям, в которых не выживет никто другой. И мы приспособились. Строили огромные корабли, по сути, плавучие города. Даже называли их именами своих старых городов, которые убил Дождь. И продолжали жить. Среди струй дождя, ржавеющих и рассыпающихся от влаги вещей - мы всё равно продолжали жить. И даже отнимать жизни у таких же людей, как и сами. И искать тех, кто эти жизни отнимает.
И это давало смысл для существования таким, как я. Не жизни, существования. Потому что моя работа - погружаться в мокрое и гнилое нутро этого умирающего города, выковыривая оттуда представителей рода человеческого, нарушивших наши давно уже никому не интересные законы. Ну зачем ещё нужна полиция в этом городе, даже название которого воспринимается как насмешка? Лондон. Да уж. Двадцатикилометровое грязное пятно, дрейфующее по поверхности бесконечного океана, вот и весь Лондон. И миллион разуверившихся мокрых крыс, существующих на этом пятне. Разуверившихся во всём: в Боге, в любви, в работе, в жизни. Королевство теней. Дурацкая, наверное, картина, посмотри на неё кто-либо со стороны.
Я шагал по мокрой пустынной улице, мимо облупленных ржавых стен, мимо чёрных провалов переулков и гнилых, грязных дыр, в которые давно превратились некоторые окна, а струи дождя превращали всё вокруг в зыбкое марево. Уличные фонари давали совсем немного света, но мне хватало. Больше и не нужно. На что тут смотреть? На гниющее человечество? Мне давно надоело на это смотреть. Я, как и тысячи подобных мне мокрых крыс, искал забвения в работе, алкоголе после работы, сексе с женщинами, лица которых потом не желаешь видеть, лёгких наркотиках по выходным. Думать о будущем желания не было. У этого города нет будущего. В будущем только Дождь.
Есть, конечно, и такие, кто до сих пор не расстался с иллюзиями. Их мало, но они есть. Они не желают замечать гибнущего мира вокруг себя. Сто пятьдесят лет они верят, что Дождь когда-нибудь закончится. Но они лгут. Лгут сами себе, Глупо лгать самому себе. Да и для того, чтобы расстаться с иллюзиями, достаточно просто пройтись по этому ржавому и раскисшему городу. Больше ничего не нужно. Иллюзии после такой прогулки умрут быстро. Их тоже убьёт Дождь.
На углу, под выщербленным навесом, я увидел одинокую фигурку ожидающего меня человека. Он ждал именно меня, ждал терпеливо. Ждал, чтобы получить свои жалкие, никому не нужные деньги, которые помогут ему забыться. А может, он тоже старается найти смысл своего существования в работе, хоть и работа у нас разная.
Я всегда назначал встречи информаторам ночью. Хоть последние сто пятьдесят лет ночь не сильно отличалась от дня, но что-то в нас, людях, осталось от того времени, когда мы ещё могли видеть солнце и все свои неприятные и тайные делишки старались не показывать его жгучему лику.
- Привет Барри, – я подошел к человеку, кутающемуся в такой же, как и у меня, прорезиненный плащ, делающий всех жителей этого города близнецами.
То, что это именно Барри Брандерс, мелкий вор и одновременно мой информатор, я понял не по лицу, спрятанному под капюшоном, а по его грушеподобной фигуре. И как он умудрился отъесть такую задницу на здешней пище, ума не приложу.
- Здравствуйте, мистер Гримм. Рад видеть вас в добром здравии.
Барри, как обычно, был вежлив до заискивания.
- Ты узнал место?
- Это было сложно, мистер Гримм.
- Это ты к чему?
- Накинуть бы.
- Если твоя информация будет полезной, дам десятку сверху. Но большего не жди.
- Он в Сохо, мистер Гримм. Там есть забегаловка, называется «Курятник». Рядом ночлежка. Он прячется там.
- Это точно?
- Обижаете, мистер Гримм.
- Ладно.
Я отсчитал Барри его заработок. Ну что же, хоть у кого-то сегодня повод радоваться. А мне придётся тащиться в Сохо и выполнять свою работу.
***
Машину я оставил за квартал от нужного мне места: так, по крайней мере, было гораздо меньше шансов, что, вернувшись, я обнаружу выбитые стёкла. Натянув капюшон поглубже и спрятав руки в карманы, я свернул в тёмный, напоминающий кишку переулок. Тот, естественно, был завален кучами мусора, который от воды превратился в настоящую кашу; но чему тут удивляться? Люди есть люди.
«Курятник» не блистал изысканным фасадом или завлекательной вывеской. Если ещё и остались в этом умирающем городе приличные заведения, то искать их нужно было никак не в Сохо. Здешний хозяин меня знал, хоть и любить меня у него поводов не было. Ненавидеть тоже. Лет пять назад я повязал банду, в которую он входил, но позволил ему уйти; так что, с одной стороны, он был обязан мне жизнью, а с другой - я лишил его хорошего заработка.
Рядом располагался мрачный одноэтажный барак - судя по всему, та самая ночлежка. Я переложил пистолет из внутреннего кармана в карман плаща и взялся за липкую от грязи дверную ручку. Тот, за кем я пришёл, был нужен мне живым, но не настолько, чтобы отдавать за это собственную жизнь.
Внутри было темно. То ли лампочки украли, то ли никто вообще не хотел их менять. Мой фонарик давал немного света, но я всё равно постоял в пустом, воняющем гнилью помещении, давая глазам привыкнуть. Вверх вела железная лестница с перилами, полностью покрытая ржавчиной. В домах побогаче старались как можно больше использовать пластик: он был дорог, однако хорошо переносил влагу; но тут, видимо, ни на что, кроме железа, денег не было. И Дождь понемногу убивал и это место.
Стараясь не шуметь, я поставил ногу на первую ступеньку. И в голове словно разорвалась бомба. А потом наступила темнота.
***
Я медленно приходил в себя. Пульсирующая боль в затылке была такой, что, казалось, в голову мне забили раскалённый гвоздь. Похоже, долбанули меня не сдерживаясь, от всей души. Мне и раньше доводилось получать по голове, но этот раз был самым неприятным.
- Вы очнулись?
Не отвечая, я сел на полу, держась за затылок. Я сразу понял: рана серьёзная. Крови было многовато для обычной ссадины. Похоже, что находился я в крохотной комнатушке, освещённой тусклой грязной лампочкой без абажура. Говоривший находился в тени, но в том, кто это, я не сомневался. Тот, кого я разыскивал - и нашёл-таки, на свою голову.
- Вы меня искали? – человек вышел на свет.
Я поднял взгляд и обнаружил, что смотрю в зрачок направленного на меня пистолета. Не самая приятная картина. Пистолет держал худощавый старик с костистым лицом. Ну вот я и нашёл Томаса Озмонда. Убийцу. И что мне теперь с ним делать?
- Что вы собрались делать, Озмонд? Даже если убьёте меня, всё равно уйти не сможете. Да и куда уходить-то? В океан?
- А вы догадливы.
Да он, никак, умирать задумал. Вопрос только, в одиночку - или прихватит за компанию и меня?
- А как же ваш сын?
- А что мой сын?
- Вы лишили его матери. Зачем вы убили свою жену?
- Я этого не делал.
- Да уж.
- Говорю вам, меня подставили.
- Кто? И зачем?
- Вы не понимаете. Это из-за Мартина. Они хотят забрать его.
- Они - это кто?
- Правительство.
- Ну да, конечно.
- Говорю же, вы не поймёте.
- Вы убийца, Озмонд. И убегать вам некуда. Это я понимаю. Но вы можете…
- Нам нужна ваша помощь.
- Что?!
- Вы коп. Вы сможете провести нас сквозь последний периметр. К борту.
- Ну да, пошли. Отдайте пистолет, и я….
- Я не шучу. Вы должны нам помочь.
- И с чего это вдруг?
- У вас есть семья?
- Была.
- Что? Неужели, как и положено семье крутого копа, они погибли от пуль бандитов? – в его голосе прорезалась насмешка.
- Нет, я их бросил.
- Ах вот, значит, как. Ну ладно. Поймите, Мартин не должен попасть им в руки. Он - наш единственный шанс.
- Шанс на что?
- Прекратить Дождь.
Хохотать я после этой фразы начал совершенно инстинктивно. Казалось бы, сидя в грязной ночлежке, с психом, держащим тебя на мушке, смеяться не над чем - но сказанное Озмондом было настолько дико, что смех сдержать было просто невозможно. Озмонд молча ждал.
- Успокоились?
- Озмонд, а вы в курсе, что вы не первый? Но с этими историями вы обратились не по адресу. Это к тем, кто верит во все эти городские легенды: про ангелов, летающих за тучами, детей, родившихся с жабрами, шептунов, открывающих страшные тайны морских богов на нижних палубах. Я подобной чуши наслушался достаточно, так что придумайте что-нибудь получше.
- А если я докажу?
- Докажете? Что вы докажете, Озмонд? Хватит валять дурака. Вам некуда бежать. Вы убили человека, напали на инспектора полиции…
- Как вас зовут?
- Александр.
- И всё?
- Александр Гриммхарт. Зачем вам?
- Мартин, помоги мистеру Гриммхарту.
Из тёмного угла вышел бледный, худощавый мальчик, на вид лет тринадцати. Подойдя, он положил мне руку на лоб, и неожиданно боль исчезла. Полностью. Я ошарашенно ощупывал затылок - даже намёка на находившуюся там только что рану не было.
- Спасибо, Мартин.
- Какого…
- Мистер Гриммхарт, нам нужна ваша помощь. Даже не мне - ему нужна ваша помощь. Снаружи нас ждут друзья. Просто выведите нас к борту, и они сами найдут нас.
- Сами? Вы как себе это представляете? Лондон огромен. Откуда ваши друзья узнают, к какому борту вы вышли? И даже если они вас найдут, ну и что дальше? На другие города вас не пустят, если они вообще ещё существуют, эти другие города.
- Это вас не касается. Хотите, я расскажу вам, кто он?
- Не хочу, – резко оборвал я его.
- Вот как? - Озмонд удивлённо поднял брови – Неужели не интересно?
- Я знаю, что бывает за такой «интерес».
- Но вы и так уже знаете очень много. Вас убьют, мистер Гриммхарт. Так же, как убили мою жену, так же, как они хотят убить меня, так же, как они убивают любого, кто хотя бы видел Мартина.
- И почему я должен вам верить?
- У вас есть цель в жизни, Гриммхарт? Есть то, чем вы будете гордиться в старости? То, за что вам не жалко будет отдать свою жизнь? Нет. Нет у вас такой цели. А у меня есть. А у вас есть вера? Вы вообще во что-либо верите, кроме денег?
- Я и в деньги не верю.
- Поймите же, Мартин должен спастись, иначе всё в этом глупом мире уже будет неважно. Не требуйте доказательств. Просто поверьте.
- Просто поверить?
- Не можете, – на его худом лице отразилось сожаление. – Не можете вы без доказательств. Мало кто может. Ну ладно. Я дам вам доказательство. Мартин, это нужно сделать.
Мальчик молча кивнул. А потом старик приставил пистолет себе к виску и спустил курок.
***
Я их вывел. Не мог не вывести. Не мог я не поверить - после того, что увидел. После того, как пацан, опустившись возле трупа Озмонда - именно трупа, с такой дырой в голове надеяться на выживание просто глупо, - легко коснулся тела рукой. И на моих глазах рана исчезла, а Озмонд, открыв глаза, сел, потряс головой и спросил:
- Достаточно?
Я молчал. Что я мог сказать? Когда на твоих глазах происходит чудо, желание говорить куда-то пропадает. И я их вывел. Через подземку, через тоннели, о которых знали только некоторые копы, я их вывел. Наружу, к самому борту. И теперь мы стояли на широком карнизе и смотрели, как у наших ног бушуют тёмные волны, а вверх тянется титаническая стена. Борт этого плавучего города.
Мы вышли из люка на карниз, примерно в полуметре над уровнем воды. Хорошо вышли, не встретив, казалось бы, ни одного патруля; но они нас всё-таки догнали. Догнали классически. Незаметно вели до того момента, когда нам просто некуда будет бежать, и только потом начали захват. Карниз тянулся метров на двести и в конце имел ещё один люк. Из него-то и выскочил десяток черных фигур, которые неспешно двинулись в нашу сторону. Дождь хлестал немилосердно, а смотреть на огромные волны, перекатывающиеся внизу, вообще сил не было. Настоящий водяной ад.
- Нужно уходить! – прокричал я Озмонду.
Тот лишь покачал головой.
- Но ваших друзей нет! Нас схватят через пару минут!
- Они придут.
- При таком шторме?
Ответить Озмонду не дала пуля, ударившая его в живот. Я едва успел схватить старика до того, как он упал в волны. И тут вторая пуля, вылетевшая из коридора, из которого мы только что вышли, попала мне в ногу. Каким-то чудом я удержался, но всё, что смог, - это сползти по стене. Рядом хрипел Озмонд. Ну вот и конец. Добегались.
Я пару раз выстрелил в сторону приближающихся фигур, но при такой видимости вряд ли в кого-либо попал. Финал, похоже, впечатляющим не будет. Нас просто пристрелят и выбросят в море. И тут я осознал, что Озмонд вытянув руку, указывает куда-то вперёд. А присмотревшись, увидел сквозь разрывы в волнах длинное сигарообразное тело - и понял, что вижу старинную субмарину. Вот это да. Я такое только на картинках видел. Итак, эти таинственные «друзья» Озмонда всё-таки нас нашли.
Хотя это уже неважно. Субмарина всплыла метрах в ста от нас, и при таких волнах, ветре, да ещё с потоками воды с неба, разницы в том, в ста она метрах или в тысяче, нет никакой. А Озмонд, похоже, совсем плох. Тёмные фигуры приближались. Мартин подполз к нам, но Озмонд неожиданно оттолкнул его и снова махнул в сторону субмарины. Он что, хочет, чтобы пацан до неё вплавь добирался?
Но Мартин, видимо, понял. Кивнул и встал. Повернулся к океану - и началось то, что потом я вспоминал неоднократно. Вспоминал с неким суеверным ужасом, которого за всю предыдущую жизнь свою не испытывал. Море стихло. И самое главное - стих Дождь. Я увидел то, что вот уже три поколения не видел никто из живущих на Земле. Спокойную гладь воды и прозрачное, голубое небо над ней.
Спецназовцы были уже почти рядом, но отчего-то остановились. Я не видел их лиц под шлемами, но уверен, моё лицо сейчас имело на редкость глупое выражение. А когда мальчишка легко спрыгнул на водную гладь и зашагал по ней в сторону субмарины, я понял, что меня в этой жизни уже никто и ничем удивить не сможет.
А рядом смеялся умирающий Озмонд. Он что-то бормотал, и, наклонившись, я услышал:
- Дурачьё. Книжки надо читать. Когда-то, кое-кто это уже проделывал.
Смех перешёл в кашель, и по подбородку у него потекла кровь. Я молча закрыл старику глаза и, опёршись на стену, встал, повернувшись лицом к людям в чёрном. А Мартин легко шагал по воде, и ни одного выстрела не прозвучало ему вслед. Спецназовцы просто стояли и молча смотрели, и меня очень позабавил один из них, опустившийся на колени. Эх вы, люди. Что же вы? Неужели вы способны боготворить лишь то, что пять минут назад всеми силами пытались убить, и что буквально носом вас ткнуло в собственную «неубиваемость»?
Нога дико болела, но я понял, что из меня рвётся наружу какой-то истерический смех. Как же, мать твою, это всё забавно. Книжки надо читать. Кое-кто это уже проделывал. Да уж. Ещё бы. Да чтоб вас всех.
Я отшвырнул пистолет в воду. Какой во всём этот смысл? Мартин между тем скрылся в люке, и субмарина исчезла под водой. И вернулся старый друг Дождь, хлестнув по лицу, вспенив воду, скрыв горизонт и затянув небо вечными тучами. И я понял, что что-то ушло. Но вот интересно, навсегда ли?
***
Они меня не убили. Из полиции, конечно, уволили, но ограничились тем, что поселили в крохотной квартирке, назначили пенсию по ранению и, судя по всему, установили круглосуточное наблюдение. Это правильно. Они надеются, что со мной выйдут на связь, но я-то прекрасно знаю, что это не так. Я просто живу. Живу в ожидании. Мартину было около тринадцати, и если он действительно тот, за кого его принимал Озмонд, ждать нам ещё лет пять-семь. А потом… А что потом? Я понятия не имею, что может быть потом. Но я видел такие вещи, что ничему уже не удивлюсь. Хотя…
Я часто прихожу в маленькую церквушку, расположившуюся неподалёку от моего дома. Её каменные стены мокрые и печальные, и я слышал, эти камни сохранились ещё с тех пор, когда город стоял на твёрдой земле. Говорят, это католическая церковь, но я не разбираюсь в деталях. Мне они не интересны. Какая разница, кто какие ритуалы считает верными? Мне интересны не ритуалы, мне интересны люди. Те, кто приходит в эту церковь. Те, кто верит.
Потому что я так и не обрёл той самой веры, про которую говорил Озмонд. Да, я видел многое, но что конкретно я видел… Я не знаю. Наверное, мне страшно поверить в то, что тот мальчишка…Не хочу я верить. Не хочу надеяться на что-то неведомое. Я знать хочу. Хотя неважно. Я буду ждать. Жить в этом мире воды - и просто ждать. А там посмотрим… Возможно, это будет забавно...
Добавлено: 08 окт 2009, 08:19
Camil
Отзывы читателей:
Naugperedhel писал(а):Хороший рассказ. Написан очень хорошо, ярким, красивым языком. Стиль безупречен. Ощущения описаны очень реалистично. Еще и наполнен рассказ глубоким религиозным смыслом
Roksana писал(а):Великолепный язык, хорошо выписанный мир, прекрасно переданная атмосфера. Есть только одно но сам Мартин какой-то безликий и инертный, не мальчик, а робот, ему явно не хватает человеческих эмоций
Каса писал(а):Настоящий, серьезный, берущий за душу рассказ. Этот вечный дождь, льющий с небес... даже мурашки по коже! Очень живо увидела, даже на нюх ощутила эти громадные, плавучие, гниющие города
А. Белый писал(а):Напомнило Стругацких, и соответствующая атмосфера – есть, что мне нравится. Интересно написано. Сюжет любопытен.
Добавлено: 08 окт 2009, 09:08
Каса
Полынья
Хлесткая снежная крупа била в щеки Джека Салливана. Это было хорошо. Когда ветер и снег, это хорошо. Значит, можно быть под открытым небом три часа, а то и больше. Вот если тихо, ни ветерка, лишь сияют в громадном промерзлом небе стылые чужие звезды – пиши пропало. Значит, мороз превышает все мыслимые границы, и дышать убийственным воздухом можно полчаса, не более. Потом – черная чахотка, кашель, ошметки легких на носовом платке, и смерть, довольно быстро.
Но сегодня снег, а значит, у него в запасе еще три часа, а значит, он успеет дойти до места. А если бы не успел? Какая ему разница? Все равно он остался один.
Один на этом чертовом куске льда.
Он на минутку остановился, поднимая глаза вверх, в круговерть снежной крупы. Что он там хотел увидеть? Звезды? Смешно. Еще смешнее надеяться увидеть там, среди россыпи чужих звезд, его родное Солнце. Он не видел его ни разу, даже когда мороз выстуживал черное небо до прозрачности. Даже тогда в застывшей дали невозможно было разглядеть Солнце, от которого когда-то давно улетел в дальний путь их корабль «Арктика».
Джек горько усмехнулся. «Как вы лодку назовете, так она и поплывет!». Это ж надо – «Арктика». Ну и получите Арктику, по полной программе. Он оглянулся назад, и сказал телу, замотанному в одеяла и привязанному к санкам:
- Потерпи, малыш. Немного осталось.
И пошел дальше, склонив голову и пряча лицо от пощечин ветра.
Дина Салливан была мертва. Но Джек все равно укутал ее во все имеющиеся у него в запасе вещи. Так, будто мертвая может замерзнуть! Но Дина была мертва. Закрытые глаза ее запорошил снег, ветер теребил светлую прядь волос, выбившуюся из-под капюшона куртки, и нежной россыпью золота бросал эту прядь на восковое лицо. Дина была мертва, но она улыбалась. Может потому, что отмучилась.
«А мне еще предстоит, - подумал Джек, глядя в мраморное лицо жены, - у меня еще впереди эти муки, жар, лихорадка, потом судороги, потом я впаду в ступор, и – смерть, похожая на сон. Остановка дыхания, остановка сердца, остановка всех жизненных процессов, лишь тело, одно лишь тело, будет храниться, странным образом не разлагаясь. Впрочем, как может быть иначе в этом общем всепланетном холодильнике?» - и он зло хмыкнул, поудобнее перехватил лямки саней и потащил труп жены туда, куда уходили все.
Прорубь во льдах, вечных льдах, укрывших всю планету. Эту прорубь сделали тогда, когда на «Арктике» погиб первый член экипажа. Он умер от снежной чахотки – просто сжег легкие на морозе. Тогда они еще не знали, сколько же можно дышать воздухом этого мира без боязни схватить снежную чахотку. Легкие Петера Клауса отказали через три дня, а еще через день прорубили во льдах Полынью, и капитан, Иван Козин, сказал, запинаясь и вспоминая слова своей веры:
- Помяни, Господи, душу усопшего раба Твоего Петера и всех бывших на «Арктике» и погибших до сего часа, и прости им вся согрешения вольная и невольная, даруй им Царствие Небесное и причастие вечных Твоих Благ, и сотвори им вечную память. Опустите тело усопшего в воду, как полагается испокон веку поступать с усопшими на кораблях.
И тело Петера, спеленатое, как куколка, скользнуло в темную воду, опоясывающую всю планету. Как знать? Может быть, оно и достигло дна. Где-то же есть дно у этой бездонной, залитой черной водой и укрытой слоем льда, планеты!
Полынья выросла из снежной круговерти внезапно, и Джек даже обрадовался. Быстро дошел. Значит, еще поживет. Посуществует. Послушает тонкий свист ветра и шорох снега над бесконечными ледяными полями планеты. Последний член экипажа «Арктики». Да. Повезло же тебе, парень. Отчаянно повезло!
Он втащил санки внутрь Полыньи. Эти русские, входившие в состав экипажа, всегда смеялись, когда они говорили – внутрь полыньи. Объясняли, что полынья – это всего лишь дыра во льду. Ничего подобного. Их Полынья – это широкая прорубь в вечных льдах, которую сверху накрыли куполом из снежных кирпичей. Даже крест выложили снаружи, на куполе. Прорубь опять затянуло льдом, и Джек, взяв топор, начал рушить эту ледяную корку, иначе как он отправит Дину в последний путь, туда, где ее ждут остальные члены «Арктики»?
Ну, вот и все. Готово. Он отбросил топорик и присел рядом с женой. И заговорил, только глядел не в мертвые глаза, а в черную воду, дымившуюся стылым парком:
- Прибыли, девочка моя. Все готово. Сейчас ты отправишься к нашим. Там уже все – и капитан, и его жена, и твоя подруга Лиза, и наш врач, который так и не нашел способов лечить эту болезнь. Не нашел, бедолага, хотя старался, ночами не спал, ходил с глазами красными. «Это местный вирус или паразит, я уверен!» – говорил он. Какая разница – вирус или паразит. Главное, что болезнь начала косить нас после того, как кончились запасы воды и мы перешли на местную воду. И ведь проверяли ее многократно, и очищали, и ничего в ней не могли найти, а люди начали умирать один за другим. Вначале жар, лихорадка, потом наступали судороги, потом ступор, потом смерть. Мертвый не дышал, сердце не билось, тело не разлагалось. Доктор вначале хватался за голову, но недолго – от этой болезни он умер третьим, ты же помнишь. А тебе повезло – вон сколько протянула. А мне… мне повезло больше всех, чертова планета, чтоб ее!!!
Он уткнул голову в колени, бормоча ругательства, потом полез в карман, достал оттуда крохотную фигурку звездолета и сунул ее в одеяла, спеленавшие тело покойной.
- Дина, когда встретишь там нашего малыша, передай ему это. Он любил играть с маленькой «Арктикой», помнишь? Я вчера нашел игрушку у себя в столе. Дина, я, когда ее увидел, чуть не умер. Но потом вспомнил, что мне еще нужно отвезти тебя к полынье, и не умер. А «Арктику» я сам у сына отобрал, когда он спать не хотел, и сунул в стол. И забыл. А он, наверное, ее вспоминал, когда… когда… - и захлебнулся воздухом, скривился, некрасиво сморщив лицо и беззвучно тряся головой. По сухим, исхлестанным морозом щекам не скатилось ни единой слезинки. Только глухое, исполненное боли, некрасивое, хриплое мычание раздавалось в мертвой тишине Полыньи.
Потом долго было тихо. Джек опустил голову на руки и, казалось, сам закоченел прямо тут, рядом с трупом своей жены. Он думал.
«Что дальше? А все. Дальше уже ничего не будет. Размечтались! Вначале-то мы думали, что нам чертовски повезло – обнаружена пустая, незаселенная планета, сплошь покрытая пресной водой! Причем – укрытая слоем льда, так что по поверхности можно передвигаться! Разработка таких запасов воды принесла бы громадные прибыли. О, тогда все сразу быстро поняли, что на этом можно хорошо заработать! Тем более, что, после тщательных проверок, было признано – вода чистая и совершенно безвредная!
Ага, как же. Узнали потом на своей шкуре, какая она безвредная… да поздно было!»
Джек вспоминал.
Была паника, с примесью веры, что вот-вот доктор и его подручные что-то сделают. Доктор умер третьим, ничего не сделав.
Потом было обжигающее, черное отчаяние, и тогда много чего плохого было…
Потом стало совсем пусто. Последние выжившие уходили уже даже как-то равнодушно. Полынья не успевала покрываться льдом.
Потом остались они с Диной. Одни во всем звездолете. Они ждали.
Дина дождалась. Скоро дождется и он.
Джек погладил жену по холодной, будто стеклянной щеке, неумело перекрестил ее, пробормотал «покойся с миром» и столкнул тело в черную воду.
Потом встал и зашагал назад к звездолету. Умирать.
Тело Дины Салливан медленно опускалось вниз. Глубина была нешуточная, вначале было черно и холодно, потом стало заметно теплее. Откуда-то снизу разливался ровный рассеянный свет. Тело опускалось, плавно, медленно, паря в толще воды. Давно пропитались водой намотанные на Дину одеяла. Кожа на лице и на теле Дины стала рыхлой, и казалось, тело впитывает в себя влагу, как губка.
Свет стал ярче. Теперь это было множество ярких точек внизу, вокруг которых кипела вода. Стало еще теплее.
Тело Дины начало содрогаться в конвульсиях. Не выдержав, упали с нее неплотно намотанные одеяла. Дина тряслась, как в лихорадке, сжимались и разжимались пальцы рук, судорогой сводило ноги, запрокинулась голова, и, наконец, она открыла глаза и глубоко вдохнула – еще не понимая, что дышит уже появившимися за ушами жабрами.
Оттолкнулась от воды появившимися между пальцами перепонками, дернулась вперед, освобождаясь от ненужной одежды, и поплыла вниз, к теплу и свету, привыкая к своему новому телу. И чувствуя, особой сенсорной полосой вдоль всего тела чувствуя, что там, у источника тепла, есть пища - и есть такие же, как она.
Цикл замкнулся. Вода, попавшая в организмы чужаков, запустила сложный механизм преобразования тела, в котором так называемая «смерть» была лишь первым этапом. Далее были регенерация тела, приобретение новых функций и жизнь уже в новой, водной среде.
Но всего этого Дина не знала. Она лишь чувствовала, что вода приняла ее, свою новую дочь, и Дина была этому рада, вот только в глубине памяти маленьким черным гвоздиком стучало слово «Джек»…
Но Дина знала, что это скоро пройдет.
Добавлено: 08 окт 2009, 09:30
Camil
Отзывы читателей:
Naugperedhel писал(а):Очень красивый и печальный рассказ. Погрешностей не нашел. Только очень грустно
Roksana писал(а):Грустный и красивый рассказ, очень эмоциональный
Zolotinka писал(а):Очень сильный рассказ! Я плакала. Идея необычная, написано так, что мурашки по коже и окончание не плохое. Автор молодец
Irena писал(а):грустная история... Хотя и подозревалось, чем дело кончится, с самого начала. Хорошо написан
Добавлено: 08 окт 2009, 09:57
Camil
Итоги шестого конкурса рассказа форума «Фензин»:
Тема – "Братья по разуму" (Научная фантастика).
В конкурсе принимали участие 14 работ.
В этот раз выиграли целых пять работ. Правда, всего от трех авторов.
Победили:
Irena с рассказом «До победного конца» - первое место.
Irena с рассказом «Философ» - второе место
Третье место разделили:
Rainbow Eyes с рассказом «Зеленые братья»,
Rainbow Eyes с рассказом «Печать прошлого» и
De'mona с рассказом «Искусственный разум»
![Браво :clap:](./images/smilies/clapping.gif)